Arietta ' The little lion

1809 год. Новый Орлеан. Город, задыхающийся от собственной порочности, утопающий в запахе гнилой речной воды, дешевого рома и дорогой пудры. Здесь жизнь стоила меньше, чем бокал выдержанного бренди, а судьба женщины — тем более рабыни — была предрешена еще до её первого вздоха. Особняк губернатора Ксандера Басстиана возвышался над Кварталом как памятник человеческому тщеславию. Белоснежные колонны, кованые решетки, за которыми скрывались тайны, способные заставить покраснеть даже дьявола. И в самом сердце этого лощеного ада жила Эсмеральда. Имя, которое пахло испанскими розами и кровью. Она не выбирала это имя. Его выбрал Ксандер, пробуя слоги на вкус, как пробуют новое вино. Для него она была экзотической птицей в золоченой клетке, чья единственная задача — петь, когда прикажут, и молчать, когда хозяин желает тишины. Её кожа цвета горького шоколада и каштановые кудри, в которых, казалось, запуталась сама ночь, были вызовом местной аристократии. Жена губернатора, бледная и иссушенная ревностью женщина, ненавидела Эсмеральду каждым фибром своей увядающей души, но не смела перечить мужу. — Эсмеральда, — Ксандер произносил это, и в его голосе всегда звенел металл. Он поправлял манжеты своего безупречного камзола, глядя на неё сверху вниз, пока она затягивала корсет своего платья — подарка, который был одновременно и наградой, и клеймом. Ей было семнадцать. Возраст, когда девушки мечтают о балах и первой любви, но Эсмеральда мечтала лишь о том, чтобы пощечина губернатора сегодня была не слишком сильной. — Я ношу вашего ребенка, Господин, — эти слова сорвались с её губ как приговор. Она стояла перед ним, опустив голову, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха. Пощечина была быстрой и хлесткой. Звон в ушах заглушил шум дождя за окном. Ксандер смотрел на неё с брезгливостью, словно она была пятном грязи на его белых перчатках. Но потом, ведомый каким-то извращенным чувством собственности, он милостиво кивнул. — Черт с тобой. Пусть рождается. Девять месяцев превратились в бесконечный марафон между кухней, где она надрывалась над тяжелыми котлами, и спальней губернатора, где она должна была забывать о своей усталости. Он требовал её тела до тех пор, пока её живот не стал слишком явным напоминанием о его грехе. И даже тогда в его глазах читалось не сочувствие, а досада из-за временной потери «инструмента». Роды были кровавой баней. В каморке для слуг, под крики чаек и отдаленный звон церковных колоколов, на свет появился мальчик. Маленькое, сморщенное существо, которое еще не знало, что его жизнь станет легендой. Эсмеральда прижимала его к себе, шепча обещания, которые не могла сдержать. — Я не могу дать тебе имя... но в десять лет ты получишь мой подарок. Она не знала, что послеродовая лихорадка уже запустила свои когти в её изможденное тело. Болезнь выжигала её изнутри. Круги под глазами становились чернее, кожа — суше, а силы уходили, как песок сквозь пальцы. Губернатор, опасаясь заразы, приказал перенести её в отдаленные покои. «Забота», — думала она в бреду. «Безграничная любовь», — шептал её затуманенный разум. Она действительно любила своего мучителя, потому что в её мире другой любви просто не существовало. В ночь её смерти в комнате было душно. Лунный свет пробивался сквозь щели в ставнях, рисуя на полу призрачные узоры. Эсмеральда металась в жару, зовя Ксандера, умоляя о глотке воды, о взгляде, о прощении за свою слабость. — Я сомневаюсь, что Ксандер решит навестить тебя, — раздался голос, холодный и острый, как лезвие бритвы. В углу комнаты материализовался силуэт. Мужчина. Высокий, с дерзкой ухмылкой и глазами, в которых плясали искры безумия и скуки. Кол Майклсон. Он стоял, скрестив руки на груди, наблюдая за агонией рабыни с тем же интересом, с каким ребенок наблюдает за подбитой мухой. — Кто вы... Помогите мне... — её голос был едва слышным хрипом. Кол издал короткий, лающий смешок. В его движениях была хищная грация существа, которое стоит выше законов природы и морали. — О... Даже волшебное слово не сказала. Какая грубость. А я ведь пришел развлечься. Твой губернатор такой зануда, дорогая. Весь вечер рассуждал о налогах и чести, пока в его подвале умирает самая красивая женщина города. Лицемерие — скучнейший из грехов. — Пожалуйста... милорд... — Эсмеральда протянула к нему дрожащую руку. Кол резко, почти грубо, прикусил свое запястье. Запах крови — густой, сладкий, опьяняющий — мгновенно заполнил комнату. Он прижал рану к её губам, заставляя глотать. — Пей, маленькая птичка. Твоя жизнь только начинается. Хотя, признаться, я делаю это просто чтобы насолить Басстиану. Представь его лицо, когда его «мертвая» наложница встанет и решит закусить его женой. Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего человеческого. А затем, с пугающей легкостью, он обхватил её голову. Раздался сухой, короткий хруст — звук ломающейся ветки в зимнем лесу. Тело Эсмеральды обмякло. — Что ж... — Кол отряхнул невидимую пыль с рукава. — Делай добрые дела, молвила моя мамаша, а папаша убивал. Так что, вот Никлаус, я не столь и плох. Сегодня я подарил этой женщине вечность. Посмотрим, что она с ней сделает. Он исчез в темноте ночи так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь запах озона и застывшую тишину. Город, построенный на костях рабов и амбициях королей, вибрировал от негласного напряжения. В особняке на Рампарт-стрит воздух был настолько наэлектризован, что казалось, достаточно одной искры — одного неверного слова или слишком громкого вздоха, — чтобы стены вспыхнули синим пламенем древней магии. Никлаус Майклсон вальяжно откинулся на спинку кожаного кресла, вертя в пальцах хрустальный стакан. Бурбон золотился в лучах заходящего солнца, бросая янтарные блики на его лицо, застывшее в маске обманчивого спокойствия. — Вот так вот... — Клаус отпил глоток, смакуя горечь дуба и обжигающий спирт. Его голос звучал вкрадчиво, почти нежно, что всегда было дурным знаком. — Марселус изложил эту историю при моём недавнем появлении. Как жаль, что я укусил его дружка, но, думаю, он больше не обижается. Всё-таки целых двое суток он мне не звонит. Скажи, по вашим женским штучкам, мне стоит волноваться? Он вскинул бровь, глядя на Ребекку, которая стояла у окна, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Сарказм Клауса был его излюбленным оружием — щитом, за которым он прятал паранойю и вечную жажду контроля. История Марселя, его истоков и рабского прошлого, не растрогала Ребекку до слез, но она зацепила те струны её души, которые она так старательно пыталась порвать целое столетие. — Марсель велел найти нас своим вампирам, — раздался голос из дверного проёма. Кэтрин появилась внезапно, словно соткалась из теней коридора. Она стояла, прислонившись к косяку, с той самой невыносимо дерзкой ухмылкой, которая бесила Клауса уже пять веков. Ребекка резко обернулась, и её взгляд был полон такого презрения, будто Кэтрин была не живой женщиной, а ядовитым насекомым, случайно попавшим в приличный дом. Для Ребекки любая Петрова была символом предательства. Клаус медленно опустил стакан. Его глаза потемнели, зрачки расширились, выдавая внутреннего волка. — Упс... кажется, я случайно проболталась, — Кэтрин пожала плечами, и в этом жесте было столько фальшивого раскаяния, что даже воздух вокруг неё, казалось, заискрился от иронии. Она обвела взглядом комнату, наслаждаясь моментом. Наблюдать за ссорами Майклсонов было её любимым развлечением — это было похоже на просмотр оперы, где актеры в любой момент могли начать резать друг друга по-настоящему. Единственным исключением был Элайджа. Когда дело доходило до него, её внутренний циник замолкал. Она помнила всё: и 1492 год, и то, как он смотрел на неё — не как на кусок мяса для ритуала, а как на человека. И тот недавний момент, когда он вырвал её из лап ведьм, когда она была в шаге от смерти. Это была странная, вывернутая наизнанку верность, которую она сама себе боялась объяснить. Оставив брата и сестру «догрызать» друг друга, Кэтрин удалилась, чувствуя, как внутри неё снова шевельнулось то странное, тяжелое чувство. Двойня. Мальчик и девочка. Будущее, которого она не просила. В это же время на чердаке церкви Святой Анны тишина была разорвана криком, который не слышал никто из живых. — Нет! — Давина Клэр резко села на своей постели, её дыхание было рваным, а лоб покрыт холодной испариной. Второй день её мучил один и тот же образ. Женщина. Красивая, с печальными глазами и голосом, который пробирал до костей. Она шептала о спасении, о сыне, о крови, которая должна пролиться, чтобы наступил покой. Юной ведьме было страшно закрывать глаза, потому что в мире снов она больше не была хозяйкой своей силы — она была лишь зрителем в чужом кошмаре. — Эй, эй, спокойно... — Джош, молодой вампир, которого Клаус обратил скорее из каприза, чем по необходимости, мгновенно оказался рядом. Марсель приставил его к Давине, потому что не доверял никому из своей старой гвардии, когда дело касалось безопасности его «чуда». Джош, со своей вечной неловкостью и искренним желанием помочь, был единственным, кого Давина подпускала близко. — Давина, я понимаю, что ты там крутая ведьма и всё такое, но... — Джош замялся, оглядывая комнату. Свечи оплавились, а по стенам пробежали свежие трещины. — Поаккуратнее. Ты уже третий раз за час церковь шатаешь. Прихожане призраки внизу скоро решат, что у них тут персональный апокалипсис. Давина выдохнула, прижав ладонь к виску. Голова раскалывалась. — Вторые сутки, Джош, — она чуть нахмурилась, глядя в пустоту. — Я уже не знаю, что делать. Мне снятся филины... совы... черные волки с красными глазами. Они смотрят на меня так, будто я их законная добыча. И эта женщина... — Ого... — Джош почесал затылок. — А... почему это так? Может, это какой-то ведьминский прогноз погоды? — Я не знаю, — Давина покачала голвой. — Она просит спасти её сына. Она чем-то похожа на Марселя... только она мертвая. Совсем мертвая. От неё пахнет сырой землей и старой кровью. Джош неловко похлопал её по плечу, пытаясь изобразить поддержку. — Всё будет хорошо. Это просто стресс. Знаешь, все эти Майклсоны, ритуалы... У любого бы крыша поехала. Кстати, — он улыбнулся, пытаясь сменить тему, — Марсель отпустит тебя на праздник женщин? Ну, знаешь, цветы, музыка, танцы с красавчиками... Я мог бы тебя прикрыть. Давина замерла. Ложь соскользнула с её губ прежде, чем она успела её обдумать. — Да, отпустит. Только он хочет, чтобы это был сюрприз. Не говори ему, ладно? Он сейчас такой нервный из-за Клауса... — Понимаю, — Джош кивнул, его лицо осветилось широкой улыбкой. — Чувак реально навел шуму. Обратил меня, как будто это ничего не стоит. Ух... Что ж, о чем го... Договорить он не успел. Давина резко запрокинула голову. Её глаза мгновенно побелели, лишаясь зрачков и радужки. Рот приоткрылся в немом крике, а по чердаку пронесся ледяной вихрь, срывая рисунки со стен. Воздух стал тяжелым, как в склепе. И тогда случилось самое страшное: по стенам, прямо из камня, начала сочиться густая, темная кровь. Она текла ручьями, брызгая на джинсовую куртку застывшего от ужаса Джоша. — Давина! Очнись! — кричал вампир, хватая её за плечи, но она была уже не здесь. Перед Давиной, в белом мареве междумирья, стояла женщина. Эсмеральда. Но теперь она не выглядела как измученная рабыня из 1809 года. На ней была кожаная куртка, джинсы и длинная черная майка — современный доспех городской хищницы. Она выглядела вызывающе молодой, почти сверстницей Давины. — Кто ты? — спросила Давина, её голос эхом отдавался в пустоте. Она понимала, что находится в ментальной ловушке, в преддверии Чистилища, где предки ведьм обычно устраивали свои показательные казни. — Эсмеральда, — незнакомка сделала изящный реверанс, пропитанный ядом и сарказмом. — Можно просто Эсме. Хотя для тебя я — твой самый страшный кошмар, пришедший с добрыми советами. — Что тебе нужно? Почему ты мучаешь меня? — Давина нахмурилась, пытаясь призвать свою силу, но магия здесь была чужой. — Мучаю? — Эсмеральда усмехнулась, делая медленные, кошачьи шаги в сторону ведьмы. — Лишь предупреждаю. Я хочу спасти своего сына. А для этого, милая, лучше убить две жизни, чем остановить одну. Ты ведь понимаешь арифметику выживания? — Какого сына?! Зачем тебе я?! — Марселус, — Эсмеральда обошла Давину, словно присматриваясь, где лучше вцепиться в горло. — Я не дождалась его десятилетия. Но его двухсотдвухлетия планирую дождаться в первом ряду. — Вы мать... Марселя? — Давина осеклась. Образ сошелся. Тот же разворот плеч, та же упрямая складка у губ. — Ты не ослышалась. Хотя я умерла в семнадцать, так что мы с тобой почти подружки. Если не считать того, что я — привидение с очень дурным характером. Эсмеральда резко сократила дистанцию, её лицо оказалось в сантиметре от лица Давины. Глаза призрака вспыхнули алым, под  глазами темные вены, вампирша. — Чем я буду полезна? — прошептала Давина. — Близнецы... — Эсмеральда наклонила голову. — Стоит только убить девчушку по имени Кэтрин Пирс. Она же Катерина Петрова. Рампарт-стрит. Она носит в себе то, что не должно родиться. — Убить детей? — Давина отпрянула, её лицо исказилось от отвращения. — Я не паду так низко. Это же дети! — Сомневаюсь, что ты останешься такой принципиальной, когда они начнут тебя жрать, — лицо Эсмеральды стало грубым, черты заострились. Она резко вскинула руку. Давина вскрикнула, схватившись за голову. Боль была такой, будто в мозг вбивали раскаленные гвозди. — Зачем?! Я не могу! — Эти дети заставляют тебя видеть их истинный облик! — голос Эсмеральды сорвался на крик, перекрывая гул ветра. — Волки, змеи, совы! Это не дети, Давина Клэр! Это вечное колесо страданий! Они — предвестники конца этого города! Убей их сейчас, избавь этот мир от новой порции Майклсонов, и я передам их души той, кто знает, что с ними делать! Мир вокруг Давины взорвался белым светом. Она очнулась на полу чердака. Кровь на стенах начала медленно впитываться обратно в камень, оставляя лишь бурые разводы. Джош сидел рядом, его лицо было бледным даже для вампира. — Наконец-то! — он прижал её к себе. — Ты кричала... ты так кричала, что у меня чуть уши не лопнули. Что случилось? Давина долго молчала, глядя на свои дрожащие руки. В её ушах всё еще звучал приказ призрака. — Джош... — прошептала она, поднимая на него полные слез глаза. — Молю, скажи мне... что это не будет считаться убийством, если они еще не родились? Она понимала, что в Новом Орлеане началась новая глава, и в этой главе ей, маленькой ведьме, отведена роль палача. Кэтрин Пирс и её близнецы стали мишенью не только для живых, но и для тех, кто уже давно гнил в земле, но так и не обрел покой. Новый Орлеан в этот вечер напоминал разлагающийся фрукт — снаружи еще яркий от неоновых огней Бурбон-стрит, но внутри уже сочащийся черной гнилью предательства. Воздух в подвалах особняка Майклсонов был густым, как патока, и пах железом. Клаус всегда считал, что запах страха — лучший аперитив перед ужином, но сегодня аппетит портила назойливая мысль о том, что его собственная крепость дает трещины. Джошуа. Бедный, наивный Джош, который искренне верил, что в городе монстров можно играть за обе команды и не лишиться головы. Он стоял, привязанный к стулу, и его зрачки расширялись каждый раз, когда Клаус проводил пальцем по лезвию очередного ножа. — Что ж, — Клаус придирчиво осмотрел заточку массивного топора, чей блеск отражал безумие в его глазах. — Прощения просить не буду, Джошуа. Ты мне нужен хорошим подчиненным, а преданность, как известно, лучше всего вбивается через боль. — Я могу никому не говорить, обещаю! — голос Джоша сорвался на высокой ноте. Он пытался звучать твердо, но против тысячелетнего гибрида правда — слишком хрупкий щит. Клаус вскинул брови, картинно взвесив топор в руке. На его губах заиграла та самая ухмылка, которую его жертвы видели последней в своей жизни. — Сомневаюсь. Человеческая — или вампирская — натура слишком податлива. Ты расколешься при первом же взгляде Марселя. Замах был молниеносным. Тяжелое лезвие с чавкающим звуком вошло в плоть. Джошуа вскрикнул — тонко, надрывно. Кто бы не кричал, когда сталь разрывает кишки, а древний вампир смотрит на это с выражением скучающего дегустатора? — Как мило со стороны Клауса Майклсона, — раздался в дверях пыточной голос, пропитанный ядом и вековой усталостью. Кэтрин стояла, прислонившись к холодной каменной стене, скрестив руки на груди. Её взгляд скользнул по извивающемуся Джошу с долей сочувствия, которое она быстро спрятала за маской безразличия. — Советую придержать язык, Катерина, — Клаус, не оборачиваясь, выбрал длинный кинжал. Он подошел к Джошуа и с почти хирургической точностью вогнал сталь в шею парня, медленно потянув лезвие вниз. — Иначе твоего языка может случайно не стать. Или, что более вероятно, я найду ему другое применение, менее... разговорчивое. — Сочту за твой неудачный комплимент, — Кэтрин наклонила голову набок. Она хотела съязвить что-то про его манеры, но внезапно фраза застряла в горле. — Я... — она запнулась. Мир вокруг неё качнулся. Температура в подвале, и без того невысокая, упала до арктического минимума. Кэтрин почувствовала, как её вены словно наполняются жидким азотом. — Что-то не то... Либо твои близнецы решили превратить меня в ледяную статую, либо... — Она не договорила. Резкая, острая боль прошила виски. — Катерина? — Клаус замер. Топор выпал из его рук, с грохотом ударившись о камни. Он увидел, как она коснулась виска, как её веки затрепетали, и в следующее мгновение её тело обмякло. Клаус оказался рядом прежде, чем она коснулась пола. Его движения были лишены обычной грации — это был чистый, первобытный инстинкт защиты. — Катерина! — Он подхватил её, прижав к груди. Она была пугающе холодной. Её лицо, обычно живое и полное дерзости, теперь напоминало маску из белого воска. Она выглядела так, будто выпила яд из сказок своих предков — тот, что не убивает сразу, но высасывает душу. — Ребекка! Крик Клауса сотряс фундамент дома. — Никлаус! — Ребекка влетела в подвал, её глаза расширились от ужаса при виде брата, сжимающего в руках бессознательную Кэтрин. — Святые... Что с ней?! — Нужно её в гостиную. Сейчас же! — Клаус уже не шел, он летел, используя всю свою вампирскую скорость. — Найди эту ведьму Деверо! Тащи её за волосы, если потребуется! Через несколько минут в гостиной воцарился хаос. Ребекка буквально впихнула Софи в комнату, не церемонясь с её личным пространством. — У нас нет времени для светских бесед! — Ребекка с силой усадила Софи в кресло рядом с диваном, на котором лежала Кэтрин. — Говори, что с ней?! — ...Или мы вырвем тебе руки и заставим сожрать их на ужин, — добавил Клаус. Он сидел напротив, сложив ладони домиком. В его голосе не было ярости — там был лед, который страшнее любого крика. Софи, бледная и дрожащая, придвинулась к Кэтрин. Она положила ладони на живот вампирши. Она закрыла глаза, и её шепот наполнил комнату, заставляя тени на стенах извиваться. — Speculum sanguinis, aperi oculos meos. Mater vivit an mortua est? Ostende mihi... — Софи хмурилась, пот катился по её лицу. Она чувствовала, как её собственная связь с Кэтрин вибрирует от чужого, враждебного вмешательства. — Si quis veneficum contra hos infantes facit... Ut sciam quis est inimicus! Ведьма Деверо чувствовала, как магия Кэтрин — или того, что было внутри неё — сопротивляется. На висках Петровой выступили капли пота, хотя она оставалась ледяной на ощупь. — Что-то не так, — Софи открыла глаза, в них плескался неподдельный страх. — Скажи. Что. С ней, — Ребекка сделала шаг вперед, её клыки невольно выдвинулись. — Я не понимаю... я чувствую холод и... разрыв. Кто-то пытается отнять жизнь близнецов! Прямо сейчас! — Софи вскочила. — Это не просто заклинание, это ритуал уничтожения. Очень сильная, древняя магия. — И кто, по-твоему, в этом городе обладает достаточной наглостью и силой? — Клаус встал. Его гнев наконец нашел выход, превращаясь в ауру чистой угрозы. Софи замялась, глядя на Клауса, зная, что её ответ может стоить жизни многим. — Давина, — выдохнула она. — Только у неё такая мощь. Она черпает силу всей Жатвы. — Видимо, ведьмочка не дождется своего праздника, — Клаус направился к выходу. Гнев в нем горел ярче любого солнца. Софи дернулась за ним. — Нет! Оставайся здесь! — Да! — Софи не отступила. — Без меня вы не сможете разорвать связь. Если вы просто убьете её, Кэтрин умрет вместе с ней! Клаус остановился. Он подошел к ведьме вплотную, глядя ей прямо в душу. — Я не тот глупец, кто поверит лживой подружке ведьм. Твой ковен уже однажды предал нас. Он исчез за дверью. Ребекка осталась в комнате. Она посмотрела на Софи и едва заметно, почти ласково улыбнулась. — Ну что, дорогая... Юным ведьмам пора спать. Одним точным, выверенным движением Ребекка нанесла удар по затылку Софи. Ведьма обмякла. Ребекка уложила её на ковер, помня о связи с Кэтрин — убить её сейчас означало убить и надежду на спасение детей. Клаус шел к машине, набирая номер Марселя. Его пальцы едва не раздавили телефон. — У меня много вопросов, Клаус! — голос Марселя в трубке так и сочился раздражением. — Где мои люди? Где... — Оставь свои вопросы для мемуаров, Марселус! — перебил его Клаус, заводя двигатель. — Твоя ручная ведьма решила поиграть в бога и убить моих детей. Если ты не хочешь, чтобы я сровнял твою церковь с землей вместе со всеми, кто внутри, будь там через пять минут! — Давина? Она бы не... — Марсель замолчал. Тишина на том конце провода была красноречивее любых слов. — Я жду у святой Анны. — Не жди. Останови эту бомбу замедленного действия, или я сделаю это сам. И мой метод тебе не понравится. На чердаке церкви святой Анны воздух превратился в шторм. Давина стояла в центре магического круга, её кожа казалась прозрачной, а глаза превратились в два белых провала. Кровь на стенах пульсировала в такт её заклинанию. — Sanguis matris, vita natorum... — её голос не был голосом ребенка. Это был хор мертвых ведьм, вещающих через неё. — Duo corda, duo fata, nunc rumpite! Она чувствовала нити жизни, тянущиеся к особняку Майклсонов. Она чувствовала, как сопротивляется Кэтрин, как бьются два маленьких сердца, полных гибридной ярости. — Давина! — Марсель бился в невидимый барьер у входа. — Давина, остановись! Это не ты! — Прости, Марселус, — раздался за его спиной голос Клауса. Прежде чем Марсель успел обернуться, Клаус схватил его за горло и с хрустом свернул шею. Тело короля Нового Орлеана упало к ногам гибрида. Клаус посмотрел на Давину. Она не видела его. Она была в трансе. Клаус схватил тяжелый подсвечник и с силой запустил его в голову девочки. Удар был точным. Давина охнула и повалилась на пол, разрывая круг. Магия мгновенно схлынула, оставив после себя лишь запах гари и осевшую пыль. Клаус тяжело дышал. Он вошел внутрь, оглядывая этот филиал ада. Свечи, ритуальные знаки... и на полу — расческа Кэтрин с парой волосков. Гнев вспыхнул в нем с новой силой. Они использовали её личные вещи. — Никлаус! — Вбежала Ребекка, бросив взгляд на "отключенного" Марселя. — Она хотела их убить, — Клаус стоял посреди чердака, его руки были сжаты в кулаки. — Она использовала магию предков, чтобы задушить их в утробе. Ребекка подошла к телу Давины, рассматривая юную ведьму. — Так вот оно, сокровище Марселя... — прошептала она. Маленькая девочка в джинсовой куртке, ставшая эпицентром войны древних. — Это война, сестра, — Клаус смотрел в окно на темные улицы Квартала. — Мне надоело церемониться с Марселем, с ведьмами, с этим городом. Я не стану просить разрешения дважды. Я заберу то, что принадлежит мне по праву крови. И если кто-то — будь то Марсель или сами боги — встанет у меня на пути... не рассчитывай, что я буду милосерден. Он вышел с чердака тяжелыми, чеканными шагами. Каждый его шаг отзывался в тишине церкви как похоронный звон по старому порядку Нового Орлеана. Запах серы и озона медленно выветривался сквозь разбитые витражи церкви Святой Анны, оставляя после себя лишь привкус железа на языке и липкое ощущение чужой, мертвой магии. Клаус Майклсон спускался по винтовой лестнице, и каждый его шаг по каменным ступеням звучал как удар молота по наковальне. В его голове не было тишины; там рычал зверь, требующий не просто справедливости, а тотального выжженного поля вокруг всего, что он считал своим. Ребекка осталась на чердаке еще на мгновение. Она смотрела на обмякшее тело Давины Клэр, и в её взгляде не было ненависти — только холодная, вековая усталость от того, что дети в этом городе превращаются в пешки раньше, чем успевают научиться любить. — Бедная маленькая кукла, — прошептала Ребекка, поправляя выбившийся локон. — Ты выбрала не ту сторону в игре, где правила пишет мой брат кровью своих врагов. Она развернулась, каблуки её дорогих туфель зацокали по полу, едва не задевая руку Марселя. Король Нового Орлеана лежал в тени дверного проема со свернутой шеей — временная смерть, которая даровала ему блаженное неведение на те несколько минут, пока Майклсоны решали судьбу города. В особняке на Рампарт-стрит воздух застыл. Элайджа стоял у окна гостиной, заложив руки за спину. Его безупречный костюм казался броней, защищающей его от хаоса, который он сам же и помогал сдерживать. На диване, бледная как смерть и вдвое более прекрасная в своей неподвижности, лежала Катерина. Её дыхание было прерывистым. Магия, которую Давина направила на её утробу, оставила после себя шрамы на самой её сущности. Кэтрин не шевелилась, но под её закрытыми веками зрачки метались в бешеном ритме. — Она возвращается, — голос Элайджи был тихим, обращенным к пустоте комнаты. Кэтрин резко вдохнула, словно вынырнула из ледяной воды. Её пальцы впились в бархат дивана, а глаза распахнулись, горя яростью и непониманием. Она не звала на помощь. Она не плакала. Она просто смотрела в потолок, и в этом взгляде было столько сарказма, сколько может накопить женщина за пятьсот лет бегов. — Ну и... где фанфары? — её голос был хриплым, едва узнаваемым. — Я надеялась, что если я умру, то хотя бы избавлюсь от этой изжоги и вечного желания выпить литр молока. Но нет. Майклсоны всегда портят финал. Она попыталась сесть, но резкая боль в животе заставила её согнуться. Элайджа мгновенно оказался рядом, его рука мягко, но уверенно легла ей на плечо. — Не торопись, Катерина. Давина Клэр пыталась разорвать узы, которые связывают тебя с близнецами. Ты пережила магический шок, который испепелил бы любого другого вампира. — Близнецы, — Кэтрин выплюнула это слово, как будто оно было пропитано вербеной. — Значит, вы их спасли? Как трогательно. Теперь у Никлауса будет два повода для паранойи, а у меня — две причины ненавидеть расчёски в ближайшие месяцы. Скажи мне, Элайджа, в твоём кодексе благородства есть пункт о том, как заставить женщину рожать детей, которых она хочет видеть не больше, чем Клаус — охотников на вампиров? Элайджа не ответил. Его взгляд скользнул к дверям, где уже слышались тяжелые шаги его брата. Клаус вошел в гостиную, и атмосфера мгновенно сгустилась. От него пахло порохом и старой церковью. Он даже не взглянул на Элайджу; его глаза были прикованы к Кэтрин. В этом взгляде была странная смесь собственности, триумфа и затаенной боли, которую он никогда бы не признал. — Ты жива, — констатировал Клаус, останавливаясь у изножья дивана. — И они живы. Маленькая ведьма недооценила стойкость моей крови и твое умение выживать любой ценой. — Извини, что разочаровала твой список наследников, Никлаус, — Кэтрин приподняла подбородок, игнорируя дрожь в руках. — Но в следующий раз, когда твои враги решат сделать мне «кесарево» с помощью черной магии, постарайся прийти раньше. Было холодновато. Клаус сделал шаг вперед, наклоняясь к ней. Его лицо было в дюймах от её. — Слушай меня внимательно, Катерина. Этот город думает, что может забрать у меня то, что принадлежит мне. Они ошиблись. Давина Клэр сейчас спит на холодном полу церкви, а Марселус скоро узнает, что происходит, когда забываешь, кто сделал тебя королем. Он перевел взгляд на её живот, и на мгновение его лицо смягчилось, прежде чем снова превратиться в каменную маску. — Ты будешь под охраной каждую секунду. Ребекка, Элайджа, я... мы не спустим с тебя глаз. Эти дети — единственное, что имеет значение. Если тебе понадобится кровь ведьм на завтрак, ты её получишь. Если тебе понадобится Луна с неба — я её вырву. Но ты родишь их, Катерина. Даже если мне придется приковать тебя к этому дивану. Кэтрин издала сухой, лающий смешок. — О, как романтично. Ты всегда знал, как заставить женщину чувствовать себя особенной, Клаус. Приковать меня? Ты забываешь, что я бегала от тебя пять веков. Я — мастер исчезновений. — Ты никуда не уйдешь, — отрезал Клаус. — Потому что глубоко внутри, под этим слоем яда и дешевого сарказма, ты знаешь: здесь ты в безопасности. Настолько, насколько это вообще возможно в городе, который хочет твоей смерти. Он выпрямился и посмотрел на Элайджу. — Софи Деверо. Где она? — Внизу, — спокойно ответил Элайджа. — Ребекка позаботилась о том, чтобы она не мешала. — Хорошо. Приведи её в чувство. Мне нужно знать, кто нашептывал Давине эти заклинания. Сама бы она не додумалась использовать Sanguis matris. Это пахнет старыми ковенами. Это пахнет предками, которые слишком долго сидели в тени, не одни... В подвале особняка Софи Деверо медленно приходила в себя. Голова раскалывалась, а в ушах всё еще звенел голос Эсмеральды — призрака, который обещал спасение, а принес лишь новый виток ада. Она открыла глаза и увидела перед собой начищенные туфли Клауса. — Доброй ночи, Софи, — промурлыкал Клаус, присаживаясь перед ней на корточки. — У нас был долгий день, не так ли? Давай пропустим ту часть, где ты лжешь мне, что ничего не знала. Скажи мне... чье лицо ты видела в пламени, когда Давина начала ритуал? Софи сглотнула. Она чувствовала, как магия в её венах замерзает под его взглядом. — Это... это не было решением Давины, — прошептала она. — К ней приходила женщина. Из Междумирья. Она назвала себя Эсмеральдой. Она сказала, что хочет спасти Марселя от... от того, кем станут твои дети. Клаус замер. Имя «Эсмеральда» ударило его сильнее, чем любое заклинание. Он вспомнил 1809 год. Вспомнил Кола и его глупую шутку с рабыней губернатора. — Эсмеральда... — повторил он, и его голос стал опасно тихим. — Значит, мертвецы решили заняться воспитанием подрастающего поколения? Как трогательно. Он встал, его глаза светились золотом. — Элайджа, Ребекка! — его голос эхом разнесся по подвалу. — У нас новая проблема. Предки Нового Орлеана заключили союз с призраками прошлого. Они боятся этих детей. Они боятся того, что родится существо с хитростью Катерины и силой Первородных. Он посмотрел на Софи с ледяной усмешкой. — Иди, Софи. Передай своим предкам, что если они еще раз коснутся моей семьи, я найду способ сжечь их Междумирье дотла. Я — гибрид, я — Майклсон, и я не боюсь теней. Кэтрин сидела в гостиной, слушая, как дом наполняется голосами Майклсонов, планирующих новую войну. Она положила руку на живот. Там, глубоко внутри, она почувствовала слабый, едва заметный стук сердец, опять, боже. Не радость, не нежность — лишь осознание того, что её тело больше не принадлежит ей одной. — Двойня... — прошептала она самой себе. — Мальчик и девочка. Господи, Клаус, если они унаследуют твой подбородок и мой характер, этот мир действительно заслуживает того, чтобы сгореть. Она взяла стакан с молоком, который всё это время стоял на столике, и сделала глоток. Оно было теплым и противным, но она пила его, глядя в камин, где догорали последние поленья. — Ну что ж, детки, — произнесла она, обращаясь к пустоте. — Добро пожаловать в семью Майклсонов. У нас здесь всегда весело, много крови и совершенно нет выходных. Надеюсь, вы научитесь бегать быстрее, чем я. Она откинулась на спинку дивана, закрывая глаза. Тьма за окном сгущалась, но в этом доме никто не собирался спать. Впереди была война, которую город еще не видел, и дети, чьи сердца бились в унисон с надвигающейся бурей.