Будущее, которого никогда не было

Шота — очень усталый и занятой человек. Когда он с трудом пробивался в Юэй, а затем на Спортивный фестиваль, чтобы попасть на курс Героев, он и представить себе не мог, насколько изнурительна работа Героя. (Его классный руководитель сказал ему, чтобы он был готов к долгим дням и ещё более долгим ночам. В то время он не обращал на это внимания: из-за своей причуды он итак плохо спал, поэтому несколько бессонных ночей из-за работы героя показались ему достаточно лёгкими. Но Незу никак не мог подготовить его к ужасам, с которыми он столкнулся, будучи несовершеннолетним. Кошмары. Мёртвые тела и перепуганные дети. Жертвы самоубийств. Злодеи, которым нечего терять.) И, чёрт возьми, это так утомительно. Вот почему, в качестве шуточного подарка на вторую годовщину их свадьбы, Хизаши купил ему жёлтый спальный мешок. В то время он смотрел на своего любимого мужа и подумывал об очень быстром разводе, но теперь страстно дорожит этим спальным мешком. Он мягкий, надёжный и его любимого цвета. Того же цвета, что и красивые волосы его мужа. Шота любит поспать. Просто сон его не любит. Или он ему не очень нравится. На самом деле, он уверен, что сон его ненавидит. Он знает, что отчасти это из-за его причуды — известно, что психические причуды вызывают головные боли, усталость и бессонницу, — а отчасти из-за кошмаров, но Шота не может проспать и шести часов, не говоря уже о десяти. Он дремлет, а потом работает, и если у него был особенно тяжёлый патруль, он сворачивается калачиком вокруг Хизаши и лежит там в полной темноте, пока либо не вырубится, либо не взойдёт солнце. И вот он оказывается в постели, с ноутбуком на коленях поверх одеяла, Хизаши мирно спит рядом с ним, удобно устроившись под пуховым одеялом и двумя пледами. Он расследует недавнее дело информатора-аналитика в Подполье. Он чрезвычайно умён, и его имя становится всё более известным. Ещё предстоит решить, представляет ли он угрозу — информация смертельно опасна в чужих руках, а если этот человек решит проанализировать слабые стороны героев и продать их? Всё кончено: через несколько секунд он будет объявлен злодеем S-класса, за ним отправят всех героев, и каждый герой Подполья будет настороже. В конце концов, обладать информацией с Подпольниками — это одно. Добровольно делиться точной информацией стоит больших денег и уважения. Шота хочет встретиться с ним. Он связался с ним онлайн, но пока ответа нет. Он знает, что другие Подпольники пытались и потерпели неудачу. Время покажет. У него есть терпение. Но когда Шота говорил, что хочет встретиться с ним, он не ожидал увидеть ребёнка на своём пороге. Он не ожидал узнать, что этот ребёнок был спасён с базы Якудза — ребёнок, о котором не знал даже сэр Ночноглаз, герой дела «Ши Хассайкай». Он не ожидал, что линчеватель, с которым он пытался связаться — Морос, по словам ребёнка, — знает о ребёнке, спасёт его, а затем узнает его адрес, чтобы отдать её ему. Сейчас четыре утра, и Шота стоит в полицейском участке, потягивая едва тёплый, дерьмовый кофе одной рукой и держа ребёнка — Эри — другой. Детектив Цукаучи и сэр Ночноглаз, увидев, что Шота появился с Эри, решили разобраться во всем и отправились на базу Якудза с группой героев, пока Шота будет играть роль няни. Он определённо не ожидал, что они вернутся с широко раскрытыми глазами и бледными лицами. Цукаучи снял шляпу, в его тёмных глазах замешательство, чёрные волосы намокли от дождя. Сэр Ночноглаз — Сасаки Мирай — выглядит ненамного лучше, даже если пытается это скрыть. Расхаживая по комнате, он теребит пальцами очки, затем приглаживает свои зелёные волосы и снова возвращается к очкам. — Что? — хрипло спрашивает он, и Цукаучи переводит взгляд на Эри. Мгновенно всё поняв, Шота передаёт её Хизаши, и они заходят в соседний конференц-зал. — Они мертвы, — тихо говорит Цукаучи. — Все, кроме одного. Перерезанное горло и колотая рана в сердце. Только у Чисаки Кая, известного как Восстановитель, другой почерк. — Какой именно? — Неглубокий порез на горле, жестоко перерезанные вены на запястьях, а затем колотая рана в области груди, — рассказывает ему Сасаки. — Перебор. По сравнению с другими убийствами, которые были быстрыми и эффективными, это было более садистским, более личным. — Кто выжил? — спрашивает он. — Куроно Хари, также известный как Хроностаз, в настоящее время находится в реанимации. Его причуде удалось замедлить кровотечение настолько, что он остался жив, — говорит Цукаучи. Шота проводит рукой по волосам. Это действительно дерьмовый случай. — Итак, линчеватель… — Злодей, — перебивает Сасаки. — Он убил людей. Теперь он злодей. — Морос узнал об Эри, когда даже вы двое не знали, чуть не убил всех членов Якудза, а затем подбросил её к моей двери, — Шота подводит итог, потягивая кофе. — Какого хрена? — Ты знаешь, почему он подбросил её именно к тебе? — спрашивает Цукаучи, глядя сквозь оконное стекло на Эри, которая сидит, съёжившись, на коленях у Хизаши. Шота вздыхает, затем открывает дверь и направляется к Хизаши и Эри. Он слышит, как мужчины заходят за ним. Красные глаза испуганно следят за его движениями. Присев перед ней на корточки, он прямо спрашивает: — Могу я рассказать им то, что ты мне рассказала? Или ты сама хочешь им рассказать? — О Моросе? — спрашивает она, сжимая крошечными ручками рубашку Хизаши, в то время как мужчины толпятся сзади. Он кивает, слегка улыбается ей и удивляется, когда она не вздрагивает, как это делает его класс. — Насчёт Мороса, — подтверждает он. — Он был милым, — тихо говорит она. — Он сказал, что может видеть будущее и что герои, которым он меня доверил, будут заботиться обо мне и защищать меня. Он сказал, что Ластик может помочь с моей причудой и что… — она всхлипывает. — Он сказал… он сказал, что это не проклятие. — Ни одна причуда не является проклятием, Эри, — мягко говорит Хизаши, проводя рукой по её белым волосам. Шота должен признать, несмотря на ситуацию, что его муж был бы потрясающим отцом. — А в чём твоя причуда, если не возражаешь, я спрошу? — спрашивает Цукаучи, и Эри крепче сжимает рукав Хизаши. — Всё в порядке, — говорит ей Шота. — Никто здесь не причинит тебе вреда. — Он тоже так говорил, — шепчет она, а затем протягивает свою забинтованную руку. — Но он всё равно сделал это. — Ты говоришь о Чисаки Кае? — Сасаки спрашивает как можно мягче. Она всхлипывает, утыкается головой в грудь Хизаши и кивает. Её плечи трясутся, и Шота может только смотреть Хизаши в глаза, чувствуя, как их сердца разрываются. — Я обещаю, что никто не причинит тебе вреда, Эри, — говорит Шота, зная, что нельзя никогда давать обещаний, которых не сможешь сдержать. — Уж точно не из-за твоей причуды. Им придётся пройти через меня. — И меня, маленькая слушательница, — шепчет Хизаши ей в волосы. На долгое мгновение воцаряется тишина, прежде чем она произносит приглушённым рубашкой Хизаши голосом: — Я заставила папу исчезнуть. — Исчезнуть? — повторяет Сасаки, и она кивает. — Я дотронулась до него, и он… он… — Эй, эй, всё в порядке, — говорит Хизаши, перекрывая её тихие всхлипы, и прижимает её к себе ещё крепче. Он начинает покачивать её взад-вперёд, понижая голос до низкого гула, от которого даже Шота опускает глаза. Он поднимается с корточек и подходит к мужчинам, стоящим за его спиной. Сасаки снова теребит свои очки, в то время как Цукаучи выглядит ещё более озадаченным. — Причуда телепортации? — он задаётся вопросом вслух, и Шота качает головой, допивая остатки дерьмового кофе. — Если бы она перенесла его, он бы вернулся. — И она сказала, что это проклятие, — добавляет Сасаки. — В этом случае единственная причина, по которой мы занялись «Ши Хассайкай», заключалась в том, что до нас дошли слухи о том, что против наркотика «Триггер» существует средство в виде пуль. Предполагалось, что оно будет действовать как твоя причуда стирания, но более постоянно. Что-то мелькает на лице Цукаучи, и он медленно приближается к Хизаши, приседая на корточки перед Эри, совсем как Шота несколькими секундами ранее. — Эй, — говорит он ей, когда она отрывается от груди Хизаши, и, честно говоря, это самое милое, что Шота когда-либо видел. — Я детектив Цукаучи, и я хочу помочь тебе, Эри. Ты сказала, что твой отец исчез, верно? — он спрашивает, и она кивает. — Он сразу исчез? — она замолкает, качает головой. — Он стал меньше, а потом исчез? — она кивает. — Спасибо, Эри. Это очень помогло. — Он улыбается ей. Он встаёт и встречается с ними взглядом. Шота поднимает брови. — Что? Цукаучи начинает загибать пальцы. — Пули, нейтрализующие причуды. Ребёнок с перевязанной рукой. Причуда Чисаки может преобразовывать предметы и пересоздавать материю заново. Из-за причуды Эри её отец исчез. Шота моргает, а затем его осеняет, и в тот же момент руки Хизаши сжимаются вокруг Эри, а Сасаки замирает. — Она отправила его в другую временную шкалу, — выдыхает Сасаки. — И Чисаки использовал её ДНК для создания пуль, потому что она могла отправить причуду в другое время. Все они смотрят на Эри, которая смотрит на них с явным страхом. И тут до Шоты доходит ещё одна мысль. — О, — шепчет он и поворачивается к Цукаучи. — Вот почему Морос сделал то, что сделал. Он знал. Он знал, что они причиняют ей боль. — О, нет, — стонет Сасаки. — Злодей с моральным кодексом.

***

Следующим утром Изуку собирается в школу и протирает заспанные глаза. Он чувствует себя разбитым. Уязвимым. У него болит грудь. Убийство людей всегда вызывает у него дрожь, даже если он убивал действительно плохих людей. Когда он выходит и хватает свою сумку, допивая кофе, который мама оставила для него, он замечает, что она смотрит новости. Он едва успевает их просмотреть. Что-то о новом злодее. Что-то о массовом убийстве. Он делает мысленную пометку быть осторожным и позже проверить свою группу информаторов и, возможно, несколько ссылок с советами о том, как быть в безопасности на улицах. — Пока, мам, — говорит он, наклоняясь, чтобы поцеловать её в щёку, прежде чем выбежать за дверь.

***

В ночных кошмарах с языками пламени и зеркалами, отражающими чужое тело, Даби иногда снится, что он — Тойя. Рыжеволосый, голубоглазый Тодороки. Он стоит в своей старой гостиной, держа на руках сверток с ребёнком. Иногда это Нацуо с пухлыми пальчиками и заливистым смехом. Иногда это Шото с мягкими прядями волос и большими глазами. Иногда это Фуюми, и они танцуют вместе под вишнёвыми деревьями. Тойя никогда не держал Фуюми на руках, когда та была маленькой, потому что сам был совсем крошкой, когда родилась Фуюми. Раньше Тойя думал, что они близнецы, потому что были близки не только по возрасту, но и внешне. Яркие улыбки Фуюми и счастливый смех Тойи. Даби оглядывается на эти воспоминания и удивляется, почему он не смог сохранить их такими. Нетронутыми. Чистыми. Неиспорченными. Даби видит во сне Тойю, и весь следующий день он проводит в плохом настроении. Перед смертью Тойя был испуганным маленьким мальчиком. Он всегда был напуган. Всегда расстроен. Всегда был боксёрской грушей. Даби больше не мальчик, и ему не страшно. Он мужчина, чей страх перерос в гнев. Если бы он мог вернуться в тринадцать лет и сжечь своего старика прямо здесь и сейчас, он бы это сделал. Это сделало бы жизнь намного, блядь, проще. Но он не может, он недостаточно силён, да и сразу же, как он убьёт Старателя, каждый герой попытается выследить его. Не то чтобы он боялся тюрьмы или смерти. Он уже очень давно ходячий мертвец. Даби боится того же, что и Тойя: никто не сочтёт смерть Старателя оправданной. Бесчисленные годы жестокого обращения, пренебрежения, запуганных детей и сломленной матери будут восприниматься как нечто ожидаемое. Просто отец-герой, который учит своего сына быть хорошим героем. Тойя пытался рассказать об этом людям, героям, сотрудникам агентства Старателя. Он рыдал и умолял. Никому не было дела. Никто даже не потрудился выслушать. Даби отказывается снова быть загнанным в такой угол. Поэтому он остаётся на улице и ждёт появления достаточно могущественной группы, к которой он мог бы присоединиться, чтобы прокрасться в дом Тодороки — его дом — и сжечь своего отца заживо. Ну, это был его план. До тех пор, пока невысокий человек, одетый во всё чёрное, в противогазе и защитных очках, не остановился перед ним в переулке и не сказал: — У меня достаточно улик, чтобы посадить Старателя пожизненно, но мне нужно, чтобы ты перестал сжигать людей заживо. (Изуку смотрит на Даби и вспоминает, как тот не переставал вставать, тело его было покрыто ожогами, а синее пламя окружало его, словно он был демоном из ада. Последствия этого зрелища навсегда запечатлелись в его сетчатке. Он помнит, как Шото сгорел. Агонию в его глазах. Его крик перед обращением в пепел, посыпавшимся рядом с телом Старателя, всё ещё дымящимся. Он помнит, как остальные Тодороки молча смотрели новости. Их лица ничего не выражали, а на щеках давно высохли слёзы. Рей не смогла с этим справиться, и двое её последних детей вскоре пошли по её стопам. До конца жизни Изуку будут мучить кошмары о том, как Шото зовёт его, сгорая дотла.) Даби замирает, его рука тут же вспыхивает, но человек — похоже, это мальчик — делает движение, пинает его по руке, а затем перекидывает через плечо. Всё тело Даби падает на землю, дыхание вырывается из его лёгких, скобы скрипят, кожа натягивается. Он стонет, смаргивая звёзды перед глазами, и обнаруживает, что кто-то сидит у него на груди, удерживая его запястья. — Мы можем не делать этого? — спрашивает человек, и да, это определённо подросток. — Говори со мной так, как будто тебе двадцать с небольшим. — Кто ты, чёрт возьми, такой? — шипит Даби. — Морос, приятно познакомиться, — отвечает человек- Морос. — Ну а сейчас. Старатель. Что ты думаешь по этому поводу? Я собираюсь расспросить остальных Тодороки — или попытаться это сделать, прежде чем выложу все подробности пресса. Я правда не хочу, чтобы они расстраивались, понимаешь? Даби… Даби понятия не имеет, что за хрень происходит. — Я не Тодороки, придурок, — хрипит он, и парень, несмотря на защитные очки, кажется, глядит ему в душу, не испытывая ни малейшего удивления. — И я сейчас не сижу на тебе. Даби свирепо смотрит на него. — Я, блядь… — Даби. Огненная причуда, известная просто как кремация, отсюда и название. Двадцать с лишним лет с многочисленными убийствами, и, тем не менее, у всех, кого ты сжёг, довольно внушительный послужной список. — Морос замолкает, а затем наклоняет голову. — Или ты бы хотел, чтобы я использовал твоё настоящее имя? — Чушь собачья, — говорит он, разоблачая блеф Мороса. — Не бред, Тойя, — отвечает Морос, и Даби замирает, а затем толкается изо всех сил. Он что не жил под крышей со Старателем и так долго на улице, чтобы не уметь постоять за себя? Он толкает человека так, что тот изгибается всем телом и подминает его под себя. Одну руку он держит у его шеи, слегка нагревая ладонь, а другую поднимает над ним, вспыхивая синим пламенем. (Изуку видит пламя и задаётся вопросом, не это ли видел Шото в свои последние мгновения. Он задаётся вопросом, был ли он так спокоен по этому поводу.) — Знаешь, — спокойно говорит Морос. — Ты сейчас очень похож на своего отца. Даби отшатывается, как от удара. Пламя тут же гаснет, а его руки начинают трястись. Он отползает в сторону с широко раскрытыми глазами, полными паники. Морос медленно садится. Повязка на шее человека начала плавиться, а кожа под ней начала краснеть, как при сильном солнечном ожоге. Ни один из них не двигается, но, должно быть, что-то промелькнуло на его лице, потому что голова Мороса снова склоняется в некоем подобии задумчивости. Даби свирепо смотрит на него, но не может сдержать свой гнев. Не тогда, когда… Не тогда, когда его описывают как своего отца. — Я — не он, — вынужден сказать он. Морос просто смотрит на него. Даби не издевается над детьми, и если бы у него был партнёр, он бы никогда не поднял на него руку. И всё же он по-прежнему готов выследить своего брата. Он по-прежнему готов причинить ему боль. Его месть за то, что у него не было детства, означает, что он готов сделать всё возможное, чтобы снова что-то почувствовать. Он думает о слезах матери, о том, чтобы встать между отцом и Фуюми, о том, чтобы обнять Нацуо, чтобы тот не плакал из-за ожогов в день, когда ему поставили диагноз «беспричудный». Он думает о маленьком ребёнке с большими разноцветными глазами, который держит его за палец и что-то лепечет, думает о малыше, рыдающем, когда его тащат в тренировочный зал, который Тойя презирал и боялся в равной степени. — Я собираюсь остановить его, — тихо говорит Морос. — Я не позволю ему снова причинить боль кому-либо из вас. У меня достаточно оснований посадить его, но, как я уже сказал, мне нужно, чтобы ты был уверен, что я это сделаю. — Почему? — спрашивает Даби, испытывая непреодолимое желание убежать. — Зачем тебе помогать им? Морос пожимает плечами, встаёт, отряхивается. — Потому что ты заслуживаешь помощи. — Я убийца, — напоминает Даби. — Я тоже, — отвечает Морос так спокойно, так непринуждённо, что это заставляет Даби напрячься, а желание сбежать растёт. — Но твоих братьев и сестёр здесь нет, а Рей-сан должна была выйти на свободу уже много лет назад. Он достаёт что-то из своего пояса и протягивает это Даби. Неуверенными пальцами Даби берёт карточку и видит номер, написанный на ней ужасными каракулями. — Я не знаю, когда ты встретишь Тогу… — Даби напрягает память, вспоминая девушку со светлыми волосами, которую он встретил в приюте, — …или, если ты уже, скажи ей, чтобы она позвонила мне и рассказала о своей причуде. Я могу достать ей кровь, которая ей нужна. Даби пристально смотрит на него и спрашивает: — Ты расскажешь им про.. про меня? Морос качает головой. — Нет, если ты этого не хочешь. Я просто объясню, насколько подозрительна твоя смерть. Это нормально? Даби кивает. Морос кивает в ответ. — Зачем всё это? — в отчаянии спрашивает Даби, и Морос пожимает плечами. — Я хочу помочь, — просто говорит он, а затем взбирается по стене, как грёбаный паук, и исчезает из виду, оставляя Даби на земле с его визитной карточкой в руках. — О! — кричит он секундой позже, возвращаясь на мгновение. — Тебе нужно перекрасить свои корни! Даби медленно поднимается, ощупывает свои скобы и смотрит на карточку, прежде чем положить её в карман. Он посмотрит, говорит ли Морос правду, прежде чем вмешивать Тогу.