I'm fine. Save me.

      Темно. Тесно. Практически нечем дышать. Он в позе эмбриона резко пинает мягкую стену. В это же мгновение замок щёлкает, и крышка, как оказалась, большого багажного чемодана распахивается.       Он совершенно дезориентированный, неуклюже выпрямляет ноги, крутит руками. Кровь застыла — надо разогнать. Почти в шоке он садится, резко крутя головой в разные стороны.       Первое, что бросается в глаза, — это высотки вокруг. Новые, видел такие по телевизору.       Он встаёт, неловко падая на колени. Только сейчас он замечает, что одет в чёрный классический костюм с белой рубашкой. Он нервно ощупывает ткань, пытаясь понять: бред это или реальность.       С ткани он переходит на грязный серый бетон под собой. Бетон старый, потрескавшийся, среди многочисленных трещин видится мох, трава. Зелёная. Свежая трава. Он судорожно дотрагивается до неё. Осторожно разминает в пальцах. Кажется, он ещё никогда так остро ничего не ощущал.       Рядом всё ещё лежит чемодан, в нём пара его тетрадок. Он, не особо думая, хватает их, пряча во внутренний карман. Тетради идеально помещаются, только чуть топорщат пиджак.       Неожиданный тихий всхлип, а затем скуление собаки доносится откуда-то сбоку.       Он встаёт, всё ещё на негнущихся ногах идёт в сторону звука. Он двигается медленно, замечая парапеты, которые могут быть только в одном месте.       На крыше.       Он проходит ещё немного и видит человека, который сидит на краю и, плача, обнимает беленькую породистую собачку.       Будто в замедленной съёмке, он подходит к сидевшему мужчине. Тот его замечает, плачет, что-то говорит, но он не слышит.       Человек. Живой человек.       Он неверяще протягивает к нему руки, щупает лицо, вдыхает странный запах, думая, что окончательно свихнулся, и наконец слышит вопрос, который ему, видимо, задали не в первый раз.       Человек звучит, как и выглядит, жалобно, раздавлено, всё ещё всхлипывая:       — Как вас зовут?       Имя. Как его зовут?       Он часто писал своё имя в тетради. Проговаривал вслух, чтобы не забыть. Чтобы помнить. Чтобы знать.       — Мин Юнги.       На удивление голос звучит уверенно, чётко, будто он на протяжении этих пятнадцати лет вёл беседы не сам с собой, а с настоящими людьми.       — Меня зовут Мин Юнги, — повторил он, — и я хочу рассказать свою историю.       Он вываливает на этого мужчину с собачкой всё. Все свои переживания. Пережитые ужасы. Кажется, даже собачка слушает внимательно. По крайней мере, намного внимательнее, чем этот тюфяк.       — Ого. Понятно, — говорит мужчина после его сбившейся речи, и по нему видно, что ему вообще-то всё равно на историю какого-то парня, вылезшего из чемодана. Да. Каждый день такое слышит, видимо.       — Теперь я расскажу про себя.       Тюфяк продолжает говорить, но Юнги его уже не слышит. И зачем только время на это потратил?       Он молча встаёт с насиженного места, разворачивается и уходит, задумчиво смотря на дверь, ведущую с крыши. Ему вслед не прекращает кричать вновь разревевшийся мужчина. Но Юнги уже не интересно. Он сомневается, что и было интересно.       Ему нужно отсюда уйти. Нужно разобраться, что делать дальше. Понять, зачем это всё было нужно. Кому?       Спускаясь вниз, он почти ничего не замечает вокруг.       Просто всего сразу будто чересчур.       Много пространства. И он идёт бездумно, просто следуя за своими ногами.       Выйдя из полузаброшенного здания, он морщится.       Солнце.       Такое яркое, настоящее летнее солнце. Оно бьёт по глазам, вызывая резь. Оно настоящее, палящее, и лёгкий ветерок, обдувая лицо, напоминает, что нужно идти.              Сзади слышится громкий хлопок, будто машина врезалась во что-то или на неё что-то упало. Начинает орать сигнализация, редкие люди вокруг тревожно шепчутся, прибавляя шаг.       Ему не важно. Он подставил лицо ветру и зашагал прочь. Вглядываясь в дома, машины, людей. Всё яркое и необычное. Похоже на сон. Галлюцинации.       Он невольно помотал головой, слыша громкий смех из подворотни.       Может, всё это ему мерещится? Снится?       Он трогает стену здания, ощущая на пальцах её шершавость, и идёт дальше на смех.       Нужны доказательства. Надо проверить.       Толпа разновозрастных парней в лёгких летних рубашках разносит по небольшому закутку громкий хохот, похабные шутки и дым сигарет.       Юнги уверенно подходит к одному из них, выхватывая сигарету, и затягивается под резкий шум тишины. Сразу же закашливается и чуть улыбается, чувствуя, как едкий дым щекочет гортань, впиваясь в лёгкие.       Видимо, это всё правда.       — Охуел, мудила?       Ооо, мудила — новое слово.       Юнги даже не смотрит на резко озверевшую толпу, затягиваясь ещё раз, и прикрывает глаза от удовольствия, снова кашляя дымом.       Резкий удар сбивает с ног.       Боль разливается будущим синяком.       Можно проверить, чему я научился с телевизора.       Он поднимается, принимая стойку. Перед глазами пустая стена, в голове тишина. Он делает первый выпад, слыша, будто вдалеке, чей-то вскрик. Делает второй и слышит хруст. Ему почти не больно. После очередного замаха кто-то бьёт его по голове — это уже ощущается ярче. Он снова падает, получая пинок в бок. Потом по ногам.       Разъярённая толпа его пинает, непонимающе скалится, а он радуется, улыбаясь шире, уже не защищаясь.       Это всё по-настоящему.

***

      Уже чуть стемнело, когда он всё же решил встать.       Той толпе быстро наскучило доказывать что-то явно неадекватному мужику. Они оставили его как есть и ушли, забирая с собой шум, но оставляя запах табака.       Он лежал и смотрел в небо.       Тело немного гудело. Как таковой боли он не ощущал. Просто неприятно. Он хмыкнул, всё ещё слегка улыбаясь.       Он выбрался.       Юнги шёл по яркой улице, освещаемой огнями проезжающих машин, светом магазинчиков и витрин. Пошатывался, словно пьяный, костяшки были в крови. На лбу тоже чуть размазана кровь. Костюм в пыли.       Но на лице — полуулыбка, живые глаза.       Почти счастье.       Он резко остановился возле одного из магазинчиков. Огромный аквариум стоял на витрине, и со стороны улицы было хорошо видно разнообразие рыб.       Рыба-попугай…       Он сел прямо напротив, вспоминая почти слово в слово одну из передач про рыб. Он цитировал про себя то, что видел уже тысячи раз. Голос диктора в голове сливался с собственным, и различить их было невозможно.       Спешащие люди обходили его, не задерживаясь даже взглядом, словно он был простым муравьём, который перестал выполнять свои обычные функции.       Рядом вдруг подсел парень. Выглядел он бедно и грязно. Но Юнги не почувствовал отвращения, даже от его запаха, — просто посмотрел, как на диковинку.       — Слышь, эт, тебе.       Незнакомец, нервно оглядываясь, протянул ему какие-то бумаги, кошелёк и телефон.       — Можешь не спрашивать, я сам ничего не знаю.       Оставив в молчаливых руках вещи, человек встал и быстро ушёл, скрываясь за углом.       Всё будто было по сценарию.       Ни грамма удивления не отразилось в глазах Юнги.       Он открыл и закрыл телефон, перебрал документы на своё имя и заглянул в туго набитый кошелёк.       Теперь нужно поесть.       Сидя здесь и рассматривая рыб, он решил, что первое, что хочет поесть, — это саннакджи. Как раз рядом стоял небольшой ресторанчик, где подавали живые морепродукты.       Он уверенно зашёл внутрь, садясь сразу перед стойкой. Молодой, незанятый повар быстро среагировал и подошёл к нему.       — Здравствуйте, чего желаете?       — Саннакджи.       — Конечно, без проблем.       Повар ярко улыбнулся ему, показывая, кажется, все свои зубы, и что-то сказал.       — Что? — глухо переспросил он, откровенно пялясь на повара с яркой улыбкой и такими же ярко-белыми волосами.       — Я говорю: предпочитаете, чтобы при вас резали или вам вообще целиком? — не смущаясь и ещё ярче улыбаясь, произнёс блондин.       — Наполовину.       Повар на секунду замешкался, но, спохватившись, резко развернулся, хватая разделочную доску.       — Хорошо, наполовину — значит наполовину, как скажете, — он смешно отсалютовал доской, скрываясь в небольшой комнатке позади на несколько секунд, и тут же грациозно появляясь вновь.       Разделочная доска приземлилась почти под нос Юнги. Но он не вздрогнул, всматриваясь в представление.       Яркий блондин встряхнул волосами, прежде чем завязать их в тугой пучок. Надел прозрачные перчатки.       Осьминога он резал изящно, не торопясь — щупальца подрагивали, пытаясь уползти, но повар аккуратно крутил их, подталкивая под нож.       — Я тут недавно работаю, — доверительно сообщил он Юнги, отрезая очередную часть. — Тут есть постояльцы и мимопроходящие. Вы из каких будете?       — Мимопроходящий.       — Отлично, значит, я первый, кто будет вас потчевать нашим известным деликатесом. — Парень снова ярко улыбнулся, не отвлекаясь от работы. — Раньше ели?       — Нет.       Блондин кивнул, будто знал ответ заранее. И открыл было рот для очередного комментария, как зазвенел телефон, лежавший в кармане Юнги.       Он неторопливо откинул крышку и ответил на звонок.       На той стороне не было слышно ни звука.       — Кто ты? — Юнги сдержал рвущийся наружу рык, но всё же прозвучало это грубо и громко. Повар рядом вздрогнул.       — Как тебе костюм? — голос был незнакомым, мужским, елейным и воодушевлённым.       — За что? — почти прокричал Юнги в ответ.       Блондин напротив уже не улыбался, в испуге ставя готовое блюдо перед посетителем, но Юнги не обратил внимания, прижимая телефон к уху.       — И песчинка, и большой камень одинаково тонут в воде.       За фразой последовали гудки — звонок завершился.       Юнги молча положил телефон на стол и схватил трепещущее щупальце, вгрызаясь в него, словно голодная собака в кость. Вкуса не было. Был только голос.       Слизь задерживалась на губах, капая обратно на тарелку. Он чувствовал, что еда двигалась, но значения этому не придавал, откусывая снова и снова, задерживая дёргающиеся в конвульсиях щупальца.       — С вами всё в порядке? — спросил обеспокоенный голос напротив.       А потом Юнги потерялся в закоулках своего сознания. Последнее, что он почувствовал, — это тёплая и нежная ладонь повара на своей руке.