Серебро в темноте

Чикаго встретил Оди неприветливым серым небом и бесконечным гулом машин, который так сильно отличался от уютной, почти лесной тишины Хоукинса. В их небольшом доме на окраине города пахло свежей краской и коробками, которые Джойс никак не успевала разобрать. Для Оди каждый день превратился в испытание. Шумная школа, где коридоры казались лабиринтом, а лица сверстников — размытыми пятнами, заставляла её чувствовать себя абсолютно чужой. Единственным якорем в этом хаосе были письма. Она писала Майку каждый вечер, на протяжении года сидя за маленьким письменным столом у окна, из которого была видна лишь кирпичная стена соседнего здания. «Дорогой Майк, Сегодня в столовой я снова не знала, куда сесть. Уилл был в художественном классе, и мне казалось, что на меня все смотрят. Здесь слишком много людей, Майк. Но я считаю дни. На календаре уже десять зачеркнутых крестиков. Осталось всего три недели до каникул. Я тренируюсь говорить "привет" так, чтобы это звучало обычно. Жду тебя. Очень. С любовью, Оди (Эл)» Связь через письма была тихой и нежной, но Оди отчаянно не хватало его голоса. Письма шли долго, и иногда ей казалось, что слова на бумаге застывают, не успевая передать то, как сильно у неё сжимается сердце от тоски. В их доме в Чикаго телефон стоял в прихожей на небольшом столике. Каждый вечер, когда сумерки опускались на город и зажигались тусклые уличные фонари, Оди начинала поглядывать на него. Это был их негласный уговор: ждать, пока тарифы на межгород станут дешевле, а дом погрузится в относительную тишину. Она садилась на пол рядом с аппаратом, кутаясь в чересчур большую кофту Уилла, и ждала. И когда тишину коридора наконец разрезал резкий, дребезжащий звонок, она снимала трубку еще до того, как первый гудок успевал закончиться. Словно этот звук был единственной нитью, связывающей её с реальностью, где она не была одинока. — Эл? Ты тут? — голос Майка на другом конце провода всегда немного дрожал от волнения. — Да. Я тут, Майк, — выдыхала она, закрывая глаза. И казалась, что в этот момент кирпичные стены Чикаго исчезали, и она снова была в подвале его дома. — Как прошел день? Тебя кто-нибудь обижал? — в его голосе слышалось привычное желание защитить. — Нет. Просто... здесь всё быстрое. И громкое. Уилл говорит, что я привыкну. Но я не хочу привыкать к «здесь». Я хочу обратно. — Эл, послушай, — Майк замолчал на секунду, слышно было, как он перебирает провода телефона. — Я уже собрал сумку. Серьёзно. Нэнси смеется надо мной, потому что до поездки еще три недели, а у меня уже лежат запасные батарейки для рации и та самая твоя любимая фланелевая рубашка, которую ты забыла. Оди слабо улыбнулась, накручивая телефонный шнур на палец. — Ты привезешь её? — Конечно. Я привезу всё, что ты захочешь. Мы пойдем в этот ваш огромный парк, про который писал Уилл. Будем гулять столько, сколько захочешь. Мы будем вместе, Эл. Всего через двадцать один день. — Двадцать один день, — эхом повторила Оди, и в её голосе послышалась едва уловимая дрожь. — Это как... три тысячи лет, Майк. — Я знаю, Эл. Я знаю, — Майк вздохнул, и она почти физически почувствовала, как он там, в Хоукинсе, прислонился лбом к холодной стене. — Знаешь, что я делаю, когда мне становится совсем невмоготу? — Что? — она затаила дыхание. — Я закрываю глаза и вспоминаю тот вечер на Снежном балу. Помнишь, как играла музыка, и всё вокруг как будто исчезло? Я пытаюсь вызвать в памяти то чувство, когда я держу тебя за руки. У тебя всегда были немного прохладные ладони, а сейчас мне кажется, что я всё бы отдал, чтобы просто коснуться твоих пальцев. Хотя бы на секунду. Оди прижала ладонь к щеке, чувствуя, как по коже пробежали мурашки. — А я вспоминаю твой запах. В Чикаго всё пахнет бензином и старым камнем. А ты пахнешь... пахнешь домом. И немного мятной жвачкой. На другом конце провода послышался мягкий, приглушенный смешок — тот самый, от которого у Оди внутри всегда становилось светло. — Я буду пахнуть как целая фабрика мятной жвачки, если это поможет тебе почувствовать себя лучше, — пообещал он. — Эл, ты ведь знаешь... я каждый вечер смотрю на рацию. Я знаю, что расстояние слишком большое, что она не добьет до Чикаго, но я всё равно иногда включаю её и шепчу: «Приём, Оди, ты слышишь?». Просто чтобы не забывать звук твоего имени. — Я слышу тебя, Майк, — прошептала она, смущенно покрываясь румянцем и притягивая колени ближе к груди — Знаешь, что мы сделаем первым делом, когда я приеду? — голос Майка стал ниже, интимнее. — Плевать на парки и на город. Я просто обниму тебя. И не отпущу. Ни через минуту, ни через час. Джойс придется силой оттаскивать меня от тебя, чтобы позвать на ужин. — Я не отпущу первая, — твердо сказала Оди. — Даже если будет вафли «Эгго». Даже если весь мир будет рушиться. — Я люблю тебя, Эл. Больше, чем все звезды над этим вашим дурацким Чикаго. — И я тебя люблю, Майк. Сильно-сильно. Они замолчали, но не вешали трубку. В этой тишине, наполненной лишь легким шипением телефонной линии, было сказано больше, чем в любых письмах. Они просто слушали дыхание друг друга, пытаясь запомнить этот ритм до завтрашнего вечера, до нового звонка, который станет на один день ближе к их встрече.