Ф&Д

Феликс лежал на кровати, уткнувшись носом в учебник по сопромату. Вернее, учебник лежал на его груди, а сам барс смотрел в потолок, монотонно постукивая кончиком огромного хвоста по полу. Звук был мягкий, шуршащий: тук-вжух, тук-вжух. — Если ты еще раз хлопнешь хвостом по моему ноутбуку, я тебя за ошейник к батарее пристегну, — раздался ворчливый, но лишенный злобы голос со стороны письменного стола. Даня сидел, поджав одну ногу под себя, и, высунув от усердия кончик языка, чертил график. На нем были короткие домашние шорты и свободная футболка с логотипом «Radiohead», которая сползла с одного плеча, обнажая тонкую ключицу. Феликс лениво повернул голову. Его уши с характерными черными кисточками дернулись, улавливая каждый шорох в старом здании общаги. — Попробуй только, — лениво протянул барс, и его голос был совершенно человеческим, глубоким и немного мурлыкающим только на низких тонах. — Я тебе потом этой же пряжкой по заднице надаю. Будешь знать, как покушаться на святое. Даня хмыкнул и покосился на пушистый канат, который Феликс гордо именовал хвостом. Сейчас хвост медленно переползал к ножке стула, словно огромная серая анаконда. — Святое у него — это хвост, — фыркнул Даня, но в голосе прорезались те самые «домашние», мягкие нотки фембоя, которые он тщательно прятал на лекциях. — У меня вот спина деревянная, а я сижу, никого не трогаю. Феликс потянулся всем телом. Движение вышло совсем кошачьим: спина выгнулась дугой, пальцы с аккуратными серыми подушечками (когти всегда убраны в общежитии, чтобы не царапать линолеум) вцепились в покрывало. Ошейник слегка блеснул в свете лампы. — Иди сюда, деревянная спина, — позвал Феликс, похлопав по матрасу рядом с собой. Даня замер с карандашом в руке. Его щеки чуть порозовели. Феликс знал этот взгляд. На публике Даня был крепким орешком, вечно хмурым и саркастичным. Но стоило им остаться вдвоем, и он превращался в маленького капризного принца. — Я не закончил, — пробубнил Даня, но уже откладывал карандаш. — Конечно, закончил. Ты десять минут на телефон в зеркале пялился, пока думал, что я в книгу смотрю. Иди. Даня встал и, чуть ссутулившись (привычка носить маску «серого парня»), подошел к кровати. Он лег рядом, сразу уткнувшись носом в мех на плече Феликса. Мех пах стиральным порошком и едва уловимым запахом снега, хотя на улице был сентябрь. — Теплый, — выдохнул Даня. — А то, — Феликс обнял его одной рукой, а хвостом ловко накрыл Данины голые ноги, словно тяжелым пушистым одеялом. — Лучшая грелка в универе. Даня приподнялся на локте и, стрельнув глазами, взялся за пряжку ошейника Феликса. Это был их маленький ритуал. Он просто держался за ремешок, проводя пальцами по коже. — Опять дразнишься, — беззлобно заметил Феликс, перехватывая его руку и целуя в запястье. — Смотри, однажды я на него поводок прицеплю и поведу тебя так на пары, чтобы все видели, с кем ты живешь. — Только попробуй, — Даня игриво дернул ошейник на себя, заставляя Феликса склонить голову ближе. — И почему ты такой... чересчур понимающий? Я же бываю невыносимым. Феликс улыбнулся. Улыбка у него была особенной — не оскал зверя, а мягкое движение уголков рта, которое делало его морду удивительно человечной и доброй. — Потому что я слышу, как ты сопишь, когда спишь. И как стучит твое сердце, когда ты волнуешься перед экзаменом, — тихо ответил Феликс. — Мне нравится, что ты именно такой. Невыносимый. И в кружевах тоже нравишься. Даня залился краской и спрятал лицо в шее барса, касаясь носом мягкого меха под ошейником. — Фель, — голос Дани стал совсем тонким, почти девчачьим. — А если бы я был фурри? Как думаешь, мы бы друг другу подошли? — Ты и так мой котенок, — Феликс лизнул его в макушку. Шершавый язык взъерошил волосы. — Самый красивый фембой-человек на планете. Был бы ты пушистым, у нас бы хвосты вечно путались. А так, — он еще плотнее укутал Даню своим хвостом, — ты идеально помещаешься вот здесь. Как в коконе. Даня расслабился, отпуская ошейник и просто кладя ладонь на широкую грудь барса, туда, где под слоем мышц и меха ровно и сильно билось сердце. — Ненавижу, когда ты так хорошо говоришь, — прошептал Даня. — Сразу хочется плакать от того, что это все по-настоящему. — Уши мои, — ответил Феликс, прижимая его крепче. — Давай уже спать. Сопромат подождет.