Salvatio Damnatorum

— Мне что, по-твоему, делать нехуй? — Дор психует, в очередной раз с грохотом ставя чашку на стеклянный столик. Я вздрагиваю. Боюсь, что-то вот-вот разобьётся. Но голос у него сонный. Красные глаза не-ангела, когда я его увидел, были еще краснее обычного, а на щеке отпечатался след подушки. Не понимаю, чего Давид к нему пристал. — Вообще-то нехуй, — мужчина и сам звучит устало, но допрос продолжает. — Вы тут оба без дела шляетесь, даже за картой уследить мозгов не хватает… — Да говорю же, она была в комнате! И я весь день был в комнате, пока Белый, как раз, меня не разбудил перед этой экскурсией… Как будто я, блять, Ваара не видел! Егор… Неожиданно вспоминаю, что он заглядывал в этот самый встроенный шкаф, когда они вдвоём привели меня сюда. Странный повод для подозрений, конечно… Но ведь и на экскурсию он не пошёл. И заходил к Дору прямо перед этим, выходит? Представив, что он мог украсть карту, убедиться, что меня нет в номере, пробраться и сидеть в шкафу хрен знает сколько, я чуть не начинаю истерически ржать. Не вяжется. Если бы кто-то из этих двоих хотел меня убрать, мог бы сделать это еще в поезде. Да хоть тут замочить по-тихому, когда привезли. Беспорядочная паника отступает. До меня наконец доходит то, что мозг, дрожащий за свою шкурку, не пропускал: в моей кровати раньше спал Давид. Значит, кто-то пришёл либо к нему, либо за его вещами — поэтому он и дёрнулся при слове «кража». Отправил Дора сюда присматривать, зная, что лишь у него, помимо нас двоих, есть ключ, выданный в день моего прибытия. А потом увидел, что этим же ключом открыл дверь наш ночной гость. От мысли, что мужчина переживает не за меня, становится даже немножко обидно. Но куда больше — спокойно. — Мы с Игнатом раз шесть просмотрели все камеры, — Давид выдыхает. — Этот чёрный плащ вышел из вашего корпуса, при этом ни через основной, ни через сквозные выходы не проходил. Как он там возник? В коридоре есть слепая зона, но там глухие стены. Мы даже стучали по ним, как идиоты. Просто материализовался хер пойми откуда. — А исчез куда? — Туда же, походу, сквозь землю. Но через окно на втором этаже — мелькнул, когда выпрыгнул, отошёл в сторону… и испарился. Хотя там до других камер — два шага, спрятаться негде, — делает шаг назад, звуча тише. — Что за криворукий долбоёб их вешал? — Ну, у тебя же ничего не пропало? — Дор вяло подводит к мысли, что разговор пора бы заканчивать. — Да хватит на меня так пялиться. Если б я тебя обокрасть хотел, не стал бы изображать ниндзя. Организуйте обход, я не знаю, по спискам проверьте… — Проверить что? Появился ли кто-то лишний? Если он из местных, то вряд ли решит свалить и выдать себя. Игнат там сейчас сверяет, кто был поблизости во время экскурсии, но там пол станции тёрлось. Каждого допрашивать? — Можно обыскать? — На предмет чего? Чёрной куртки с капюшоном? Ничего ведь не пропало. — А он? — блондин щёлкает пальцами у меня над головой. — Как тебя… Семён. Ты его прям вообще не рассмотрел? Я нехотя поднимаю голову, сидя на диване и обхватив ноги. Давид бросает на меня внимательный взгляд, будто я могу вспомнить что-то новое. — Он сбежал сразу, как я зашевелился. И было слишком темно. Я его только слышал, не рассмотрел бы даже без капюшона, — ложусь щекой обратно на колено, на натянутую и шершавую ткань штанов. И тут вдруг приходит мысль… — Хотя погодите. Он на камерах точно в куртке? — Ты сам видел, — кивает Давид, а потом, кажется, понимает к чему я веду и открывает ноутбук, с которого мы просматривали запись уже здесь. Увеличивает размытое пятно, где явно видны и дутые очертания пуховика, и отражение света фонаря в гладком материале. — Думаешь… — Как он мог двигаться в ней бесшумно? Я ведь даже дыхание слышал. — Дыхание слышал, — сводит белёсые брови Дор рядом, — а болоневое «фить-фить» — нет? Мы одновременно поворачиваемся к озадаченному Давиду. — Из окна он тоже одетый сиганул, — мужчина обречённо наваливается на стену. — Напялил на ходу? — Может, это… Ну… — Дор многозначительно кивает на мои крылья. — Не человек? Повисает молчание. Долгое, нагнетающее. Если к нам пробрался кто-то небесный… Есть ли вообще смысл пытаться что-либо выяснить? — Ладно, иди спать, — Давид наконец сдаётся. — И рот на замок. — Ага. Спокойной ночи, — с издёвкой желает Дор и тут же выскакивает за дверь. А я прокручиваю всё ещё раз. Некто свалился с потолка в углу жилого корпуса. Вышел оттуда в семнадцать десять, в семнадцать двенадцать — приложил карту, что была у Дора, к замку, вошёл и… забрался в шкаф? Вылез спустя пять с лишним часов, прокрался в мою комнату, постоял там. И газанул прочь, за считанные секунды поднявшись по винтовой лестнице, выпрыгнув в окно и растворившись в слепой зоне камеры меж двумя стенами. Прямо слышу, как кипят мозги. А, нет. Это чайник. — Будешь? — Давид протягивает мне разноцветный чайный набор снова, заставляя устало улыбнуться. Скоро традиция появится… — Пей и тоже иди спать. — Зачем он прятался в шкафу? Мысль не даёт покоя. Если Давид не слышал, что мешало пробраться в спальню сразу? Если только… — Я был здесь, когда он вошёл, — подтверждает мужчина догадку и протягивает заваренный чай. Барбарисовый, с запахом карамелек. — Сидел там же, где ты сейчас. Сидел и жёг свечи в гостиной прямо у входной двери. — И ничего не видели? — Не видел. Объяснять не буду. Смотрит серьёзно, как будто я собираюсь настаивать. Нет дела до чужих секретов. — Тогда он, судя по всему, не знал, какая спальня ваша, — напрашивается вывод. — Это не Дор. Давид вдруг мягко улыбается, склонив голову в сторону. Замечаю, что на его челюсти щетина, которой не было утром. У меня вообще нифига не растёт, достаточно побриться раз в неделю… — Ты какой-то очень сообразительный для того, кто в ясном сознании всего сутки, — говорит он, разглядывая меня. — Сильно испугался? Я пожимаю плечами. — Я привык бояться. Но в спальню не зайду, пока вы её ещё раз не проверите. Он усмехается, ставит чашку и шагает к моей двери. — Слушай, определись уже с местоимениями. Странно себя чувствую, когда ты «выкаешь». — Почему? — Так сильнее бросается в глаза, что «тыкаю» я. А я стараюсь так не делать. Просто наше… знакомство к официально-уважительному не сильно располагало, а потом перестраиваться не было смысла. — Не страшно, — отпиваю чай. — Ко мне на «вы» за всю жизнь только историчка в школе обращалась. Типа «Белых, неужели вы соизволили отложить свои важные дела и посетить последние десять минут урока?», в таком духе. — Прогуливал историю? — Все обычно прогуливали историю. — Я в курсе, я почти год её преподавал. В колледже, правда. — Вы не похожи на историка, — говорю, не задумываясь и встречаю многозначительный взгляд на грани закатывания глаз. Исправляюсь. — Ты не похож на историка. Отчего-то обращаться таким образом неловко, когда на этом акцентируют внимание. — Я и не историк, — Давид скрывается в моей спальне и звучит глухо, вынуждая подняться и встать в дверном проёме. — Но теперь даже интересно, как надо выглядеть, чтобы сойти за него. — Ну… Вам тоже нужны очки. Или какая-нибудь старческая причёска с этой редкой чёлкой посреди лба. И сузить плечи. Мужчина, осмотрев все углы и даже заглянув под кровать, переспрашивает со смешком: — Сузить плечи? — Историки обычно не фанаты спорта. Какие там активности? Экскурсии и реконструкции? — Нет, я передумал, пожалуй, — задумчиво смотрит на окно, открывает и закрывает его покрепче, сильно вывернув пластиковую ручку. Начинаю сомневаться, открою ли сам, если приспичит проветрить. — Продолжай «выкать», я привыкаю. — Да блин, оно само! — по-детски оправдываюсь, плюхнувшись на кровать. Рассматриваю широкую, скрытую серой футболкой спину. Что надо для такой делать, если не ходить в качалку? Со старыми чугунными гантелями получится? Вряд ли я дойду до местного зала. — Всё, никто к тебе не проберётся. — Спасибо. — Дверь открытую оставить? Я спать не планирую, могу и свет не выключать. — Да, лучше оставьте. Такие детские способы борьбы со страхом почему-то сейчас не смущают. Давид приближается, чуть сощурившись, и тянется к моему лицу, заставляя глупо хлопать глазами. — Ещё пёрышко… — вытаскивает белую пушинку из моих спутанных кудрей. — У меня уже половина одежды в них, ты как кошка. Протягивает перо мне. — Я его обратно не засуну, это так не работает. — Ну, подумал, мало ли, ты их коллекционируешь. — Это то же самое, что коллекционировать волосы, — морщусь. — Или ногти. — Я абсолютно не сомневаюсь, что кто-нибудь на станции и таким занимается. Взгляд цепляется за бирюзовую обложку той книжки, что мне вручили в поезде. Мысли снова возвращаются к русоволосому парню — он ведь ещё и спрашивал, куда меня поселили. Просто из интереса? — А где Егор? Который Белый. — В город уехал вечером. Тоже на него думаешь? Тоже? Неплохо, наверно, что я и тут сошёлся с главным охранником в умозаключениях. И правда соображаю. — Не знаю, — признаюсь честно. — Есть странные совпадения. — Поделишься потом, спи. Второй час уже. — Я ещё почитаю.

«IV. Религиозные фанатики

      

      Франция, 1929 год. Каждый пятый рогатый новорожденный отправляется путешествовать по миру в корзинке, каждый восьмой — не переживает встречу с собственными родственниками. Архивы полиции пестрят упоминаниями о найденных в канавах, лесах и реках «демонятах».       Их матерям тоже не позавидуешь. В католических регионах бедных женщин запирают в домах с заколоченными окнами, высылают на произвол судьбы в глухие деревеньки или заточают до конца дней в монастырях — как, например, в Нотр-Дам-де-Шартр.       С белокрылыми купидончиками ситуация не радужнее. Младенцев изымает на воспитание церковь, а матерей, явивших на свет «ангелов божьих», нарекают святыми и прячут от мира всё теми же способами. Зачем? Спросите у женщин, которых, согласно хроникам, разрывают на площадях истеричные толпы, жаждущие благословения, и забивают за «божественное» рождение завистливые соседи.       Совпадение ли, но именно одной из растерзанных за «чудо» женщин — Маргаритой-Терез — впервые в мире был задументирован контакт. Годом ранее, в том же богатом на статистику городке, где младенцев с аномалиями отправляли в канавы, началось дело Марселя Дюбуа…» Захлапываю книжку от того, что руки перестают её держать, и забираюсь под одеяло.