Salvatio Damnatorum

Солнце. Розовое, нежное. Выглядывает из-за горизонта и заливает снег мягким золотистым светом, заставляя робко искриться. Иду с УЗИ обратно в номер, чтобы стереть с крыльев противный, скользкий гель. Слипшиеся перья холодят спину от каждого движения, под куртку залетает морозный воздух… Мог бы идти сразу на завтрак, если бы не это. Вхожу с опаской, оглядываясь по сторонам, а шкаф открываю рывком, с дико бьющимся сердцем. — Предлагаю вообще открутить к херам эту дверцу, — Давид, вернувшийся с утренней планёрки, попивает кофе возле окна. — Меня тоже передёргивает. На этот раз он не только в рубашке и брюках — ещё и в пиджаке. Когда мне уже выдадут нормальные шмотки? Размеры и скромные пожелания касаемо одежды Игнату я передал, но сомневаюсь, что после случившегося ночью тот держит это в голове. — Я не против. Новостей нет? — Пока нет. Ваар просил не афишировать, так что по официальной версии мы вводим ночные патрули из-за того, что у дворника спёрли всю наличку и лопату… — хмыкает в кружку. — Правда спёрли, кстати. Может, тут даже есть связь. — А у вас что могли украсть? — я стягиваю куртку, и кожа покрывается мурашками. Странное ощущение, когда без одежды становится только теплее. — Ты на что-то думаешь? Давид давится смехом, едва не поперхнувшись кофе. Только так понимаю, что снова запутался в местоимениях. — Есть догадки, — кивает, — но мне достаточно самого факта покушения. Да и мне, в общем-то, тоже. Как можно чувствовать себя в безопасности, если даже к начальнику этой самой безопасности ночью кто-то беспрепятственно пробирается? — Я Карину видел, — зачем-то решаюсь поделиться радостью. Подлетела ко мне, обняла за шею и прилипла, пока медсестра не велела поторапливаться. Поговорить почти не успели. — Ну, одну из наших. Хочу к ней зайти, но не понял, куда… — Я покажу. Заодно ещё раз всё осмотрю в корпусе. Только давай быстрее. — Здесь есть фен? — Хер его знает, у меня с таким отоплением всё само сохнет… — Давид лениво трёт рукой волосы, аккуратно разбросанные по обе стороны от чуть смещённого вправо пробора. И они сами так ложатся? Везёт же прямоволосым. — А… Тебе для крыльев? — Да. Без фена быстрее не получится. — Тогда поищу. В спальню тоже захожу с подозрением — теперь кажется, что и в ящике комода кто-то засел. Прохожу в ванную. Комната узкая, отделана той же песочной плиткой в крапинку, что и холл. Ей же выложен фартук обычной белой ванны. С одной стороны — встроенная душевая кабина, с другой — маленькая неудобная раковина, туалет и биде. На комфорт сотрудников Ваар не скупится… Интересно, какие комнаты у постояльцев? Наверняка попроще и меньше площадью. Помещения станции и так не очень просторные — даже мне, тощему, бывает тесновато. Но оно и понятно: с благами цивилизации в такой от неё удалённости сильно не разгуляешься. Задвигаю дверь душевой, включаю тёплую воду и просто стою пару минут. Намокшие завитки волос расправляются, крылья тяжелеют. Шампунь в бутылочке с логотипом знакомой ракушки пахнет чем-то ненавязчиво-сладким и мягко струится пеной по волосам, стекая по телу в слив. Крылья отмываю им же, забыв про специальный из набора — вряд ли есть принципиальная разница. Но вот пройтись по перьям щёткой хочется. Помазать их той маслянистой штукой тоже лишним не будет — и правда осыпаются чересчур сильно, валяются повсюду. Нужно пожалеть местных горничных. Закутываюсь в банный халат с удобными прорезями на мягких пуговицах в задней части. Промакиваю полотенцем волосы, стараясь сильно не тереть, чтобы не превратиться в одуванчик, и выхожу. Тянусь к выданному мне набору… — Что значит «выехал»? — раздражённый голос Давида доносится из-за приоткрытой двери. — Вечером? И это только сейчас, блять, обнаружили? Решаюсь выйти, когда он сбрасывает звонок. — Что-то случилось? — с крыльев срываются капли и звонко падают на пол. Мужчина поворачивается ко мне лицом и осматривает. Складка меж бровей не разглаживается, высокие скулы напряжены — точно раздумывает о чём-то. Только вот о чём? Стоит ли мне говорить? Не стоит, если это не связано с ночным происшествием. О постороннем пиздеце я знать не хочу. — Один из ваших пропал. — Что? Делаю шаг ближе, а босые ноги с прилипшим к ступне пером не хотят меня держать. Гляжу исподлобья, ожидая, что просто послышалось. — Рощин, — добавляет мужчина. Костя? Пропал? — Что? — переспрашиваю с той же интонацией. Давид выдыхает. Не раздражённо — скорее сочувственно. Трёт переносицу костяшкой пальца, будто и сам не верит. — Его со вчерашнего вечера никто не видел, а медсестра на обходе решила, что он просто выехал, — сухо пересказывает он, глядя в стену. Затем снова смотрит на меня, в мои расширенные глаза, и ненадолго закрывает свои. — Я пока нихера не знаю. Но разбираться ты со мной не пойдёшь, уж прости. Отведу тебя к… подружке. — Я… Ладно, — киваю. Понимаю же, что буду только мешать и привлекать ненужное внимание. — Вы ведь потом расскажете? Мужчина выдыхает, убедившись, что я не собираюсь спорить. — Расскажу, — разворачивается к выходу, накидывая куртку почти на ходу. — Я ненадолго. Фен сейчас Дор принесёт. Сажусь на диван и непроизвольно обнимаю себя руками, стискивая махровые рукава. Паника подступает медленно. Сдавливает горло, заставляет вдыхать всё меньше и меньше кислорода. Сжимаю до побеления дрожащие губы, изо всех сил пытаюсь успокоиться и… злюсь. Костя пытался сбежать из «Алого». Много раз. И чем больше, тем бессмысленнее становилась каждая попытка, а его отсутствие начинало до трясучки пугать — перепадало за это мне. За то, что не настучал, не сдал. За то, что не был крысой. За просто так, когда все уже знали, что он вернётся после первой же ломки, как и Карина. И доставалось ему по возвращению куда меньше, чем мне: кровь и синяки на готовой на всё «игрушке» мешали сразу отправить её отрабатывать. Так что Костя просто шёл обслуживать клиентов, когда меня запирали без еды и загоняли в грязную работу, пока не вернусь в «пригодный вид». Сжимаю руки сильнее: клуба нет. Германа и его дружков нет. А страх… Страх заставляет впиваться в кожу до синяков. Бояться сильнее, что за следы влетит, бояться по кругу. Подскакиваю от звонка и, не думая, бросаюсь открывать. — Идите в жопу со своим феном, — блондин всучивает мне прибор, который, кажется, нёс за провод. Надеюсь, не по снегу волочил. — Ни ночью тут не выспишься, ни днём… Он сам переломился бы прийти и взять? Нахуя ему вообще фен? — Это мне. Крылья долго сохнут. Красноватые глаза Дора перестают дрожать, остановившись на моём лице. А я в ужасе отвожу свои, почувствовав, как подсыхающие дорожки слёз начинают печь кожу. — Ты чё? — Ничего, — шмыгаю, — всё нормально. — Ну и не распускай тогда сопли. — Принёс? — за не-ангелом вырастает Давид. Тот кивает. — И чё стоишь тогда? — А чё он ревёт? — блондин недовольно косится на меня. Мужчина прослеживает взгляд, и теперь они оба изучающе хмурятся. — Да я не реву! — пытаюсь возмутиться и тут же тру глаза ладонью. Пиздец. Как можно было умудриться выглядеть ещё более жалким? Я ведь правда даже не чувствовал, что не только припадочно трясусь, а ещё и плачу! Просто сбегаю к себе в спальню и падаю вместе с феном на кровать. Без объяснений. Утыкаюсь лицом в подушку. Нужно отвлечься… Что там было в книжке перед сном? Что-то про Марселя Дюбуа? Помню, как ещё в детстве смотрел выпуск о нём по телику, в передаче про всякие тайны мира и теории заговора. Никому доподлинно неизвестно, был ли ангелом тот странный темнокожий мужик, охомутавший Маргариту-Терез. Часть учёных соглашается, что записи в дневнике женщины вполне совпадают с описаниями других очевидцев, взаимодействующих с пришельцами первой волны… А антропологи упорно отрицают, ведь ангелочка эта мадам родила белого. Хотя и есть вероятность, что он просто обладал ангельским альбинизмом — помимо цвета кожи об отобранном церковниками малыше тоже нихрена неизвестно. Да и записи этой Маргариты отобрали в архивы, хотя по обнародованному отрывку понятно, что, если этот Марсель — реально Марсель, то, как минимум, со странностями. Это если записи не сфабрикованы. Очень уж хороши интервьюерские навыки у этой француженки, даже с учётом того, что она нахваталась от отца-военкора, погибшего в Первую мировую… — Семён? — слышу, как Давид вновь стучит по косяку. Дверь я здесь, видимо, никогда не начну закрывать такими темпами… Имя из уст мужчины звучит необычно, однако отвечать упрямо не хочется. Не понимаю, стыдно или просто не вижу в этом смысла. Ни в чём уже не вижу. Просто глупо, как ребёнок, отворачиваюсь. Мужчина заходит, недолго ждёт возле двери. Затем подходит совсем близко и… берёт фен? Втыкает в розетку над тумбочкой, присаживается на край кровати… И начинает сушить мне крылья. В первую секунду хочется засмеяться от абсурдности происходящего, но вскоре нахожу в себе силы приподняться на локтях. Мужчина не трогает, лишь направляет воздух, раздувая перья теплом. — Что вы делаете? — пытаюсь перекричать шумный поток. Давид убавляет мощность и лишь пожимает плечами: — Экономлю время.