Salvatio Damnatorum

— Хотите сказать, меня одну ночь не было, а тут и какой-то маньячила из шкафа на спящих людей пялился, и постоялец сбежал, чтобы вскрыться под забором? — Белый просто стоит, замерев, с тлеющей сигаретой в когтистых пальцах. — И в первом твой Давид подозревал меня?! — Я и сам на тебя думал, — Дор, которому меня передал Игнат, сообщив новости, наоборот почти до фильтра докуривает в пару затяжек. — Кто ещё ключ мог свиснуть? — Да кто, блять, угодно! Ты эту свою сумку где только не кидаешь! — Вот именно, — блондин щурится, выпустив струйку дыма из пухлых обветренных губ. — Ты один видел, что я карту в сумку клал. И единственный заходил в мою комнату. Двести раз всем сказал, что вечером сваливаешь — алиби обеспечил. А этот, крылатый, — кивает на меня, — на экскурсии тебя видел. Хули ты там забыл, если маршрутка ваша в четыре уже укатила? — Так я двести раз всем сказал, что сваливаю на тачке с Михалычем и Маргаритой Павловной! Вы чем все слушаете, жопой? Да и Давид меня сам среди ночи в больницу отправил — как, по-вашему, я мог быть и там, и тут? — Ты долбоёб? — шипит Дор, покашляв. — Он поэтому и отправил, уже после, чтобы убедиться, что ты там. На сотку км отсюда не телепортируешься… Хотя, согласен, слабый аргумент, раз этот маньяк, походу, порталы открывать умеет. — Да тут точно есть какие-то объяснимые способы обходить камеры! — Егор снова заводится. — Надо просто подумать! Я вообще не понимаю, чего вы сразу ёбнулись с этой охотой на ведьм, ни в чём толком не разобравшись… Чувака бедного проворонили! — Вот тут я реально не ебу, — тише добавляет не-ангел, переминаясь с ноги на ногу. Бросает короткий взгляд на меня. — Когда этот Костя успел-то? Меня подняли — ещё полуночи не было, а остаток ночи охрана везде кругами бродила. Я заснуть не мог от этого скрипа под окнами. — Может, раньше ушёл? Вы же говорите, вечером уже не было… — Да, из номера он вышел около четырёх, но через крышу-то перемахнул ближе к утру. Странная хуйня… Обострение весеннее у всех. — Так не весна ещё. — Ну ночь же закончилась. Слышь, ты это… — Дор вдруг шмыгает в мою сторону. — Как вообще? Есть мысли? Молча мотаю головой. Осознание, что Кости больше нет, носится по кругу, но никак не находит, куда прикинуться. Мыслей тьма. Они, как тля, облепляют мозги изнутри, слипаются, копошатся, неотличимые одна от другой… Не вывожу. Я точно сойду здесь с ума. Да и не здесь — просто легче винить место. Тупорылых охранников, безмозглых врачей, что проглядели желание человека наложить на себя руки. Он ведь уже пытался, за ним нужно было следить! Хотя мне ли не знать, насколько это бесполезно. Костя сбегал из запертой гостинки с решётками на окнах, вскрывал замки у Германа под носом, выпрыгивал из машины на ходу… Не было бы смысла караулить, если он уже всё решил. — Он красиво ушёл. И не стрёмно, наверно. Заснул, глядя на далёкие, синие снега… И замёрз. Можно было ничё и не резать. — Бля, Белый, помолчи, — Дор морщится. — Меня трясёт от этого. — К смерти надо относиться проще. Все там будем. Я когда в больнице ждал — там деда какого-то в морг везли… И чёт задумался: старики же почти все местные, помнят ещё не дохлый город, шахты, как сюда приезжали толпами, а не наоборот. Каково им теперь наблюдать, как целые районы становятся призраками? — У тебя же человеческий дед из Припяти, спросил бы. Почти то же самое. — Не, там резко, а тут постепенно… Повисает тишина. Только фонарь слегка трещит, подвечивая неровный рельеф серой стены пристроя. Чернильно-фиолетовое небо мерцает звёздами, снег пестрит следами разных форм. Безлюдно. Ощущение глубокой ночи от того, что всех разогнали по корпусам, а света из окон за углом не видно. — Семён, — Дор закидывает руку мне на плечо. — Понимаю, щас не до того, но Давид меня просил побыть сторожевой псиной, а мне выспаться хотелось, сам понимаешь. Так что, если спросит — я с обеда торчал у вас. По рукам? Киваю. Как-то и не думал до этого момента, что 11-А со мной в придачу без присмотра кинули. — А врать нехорошо! — Егор делает затяжку. Первую и последнюю — пепел осыпается, от сигареты ничего не остаётся. — Вот возьму и пожалуюсь, что ты приказы начальства не выполняешь — восстановлю доверие. — Блять, только попробуй… — Чё он тебе сделает? Затрахает до смерти? Русоволосый поправляет шапку, а Дор натягивает на половину лица шарф, ставший из клетчатого почти белым от дыхания на морозе. Приближаются шаги. Широкие и тихие. — Так, ты, — Давид устало кивает сначала на Егора, без предисловий раздавая указания, — дуй в будку охраны. Ты, — поворачивается к Дору, — отстранён на месяц. Строчи подробную объяснительную, чем ты поминутно сегодня занимался. — Чё, блять? — Дор поднимает бесцветные брови. — За что? — Сам знаешь. — Да я всё… Я всё сделал, шмотки принести — принёс, сидел… Семён, скажи ему! Давид переводит на меня испытующий взгляд карих глаз, давая понять, что не верит ни единому слову. Но я всё равно киваю. Похрен. Мужчина закатывает глаза и вздыхает — ясно, что не прокатило. Зовёт меня, мотнув головой, и кидает не-ангелу через плечо: — Объяснительную Игнату на стол. Заходим за угол. Давид отпирает дверь своей картой, пропуская меня вперёд. Молча стягиваем куртки, доходим до середины гостиной и, не сговариваясь, одновременно падаем на диван. Крышечка нераспечатанного йогурта на столике отражает верхний свет, привлекая внимание. — Ты же на обед не ходил. Весь день голодаешь? — интересуется мужчина, расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки. Затем ещё одну. От этого жеста, оказывается, воротит. Киваю, кажется, уже не в силах вынырнуть из мыслей: обычно приходилось стоять на коленях перед мужиками в костюмах и изображать безграничное желание, пока они вот так медленно и нихрена не сексуально раздевались. Никакой эротики — сплошная демонстрация власти. Давид закидывает ногу на ногу. Стягивает пиджак и, аккуратно сложив пополам, кидает на спинку дивана между нами. Берётся за манжеты на рукавах своей чёрной рубашки… Обычные пуговицы, не дорогущие запонки, но смотреть всё равно тошно. Садится вновь ровно, приземляя ступню, облачённую в плотный чёрный носок, на пол. От последующего действия скручивает живот и окатывает смесью холода и жара: он закатывает рукава. Не выдерживаю. Вздрагиваю всем телом, сжимаю вспотевшие ладони в кулаки и одним движением перебираюсь к нему на колени. Не думаю. Вижу только бесконечное количество блестящих чёрных пуговиц, по которым на автомате бегут мои пальцы. Вытаскивают их из маленьких, ровно обмётанных петелек в жёсткой ткани. Ниже, всё ниже… «Стой», — звенит внутри. Сжимаю губы и, склонив голову, упираюсь лбом в чужой подбородок. Прячусь. — «Блять, Семён, остановись!» — разносится в голове очень громко его голосом… Стоп. В голове?! В ужасе отскакиваю в другой угол! Что это…? Что это за хуйня?! Отползаю ещё дальше, вжимаюсь в подлокотник, не моргая. Глазам больно, воздуха… Мало воздуха! — Вы… Вы же… — голос, от шока, тоже не желает покидать пределы рта. Едва шевелю губами. — Это было…? Я схожу с ума, да? Это точно было. Точно! Я не настолько свихнулся, чтоб обращаться к себе в мыслях по имени чужим голосом! Или я просто очень хотел, чтобы он так сказал и всё остановил? Вот и представил… Почему это было тогда так резко, как во сне?! Давид обречённо прикрывает свои глаза и, скользнув под короткие тёмные волосы, давит на виски. Меня трясёт. — Да, я… — начинает произносить тихо. — «Могу так», — заканчивает… во мне! Телепатически, не шевеля губами! Ебануться! — Это… Это, блять… Не могу и слов подобрать! — И вот так. Ловит мой взгляд, а затем начинает гипнотизировать йогурт на прозрачной столешнице, убедившись, что я смотрю. И упаковка двигается. Медленно, плавными рывками. Распахиваю глаза ещё шире. Колотит так, что кажется, треснут рёбра. Я не сплю. Я же не сплю? В голове всё внезапно складывается, обрушивается осознание: — Вы не первый раз это делаете! — Да. Прости. Вот так вот просто? Просто «прости»?! — Вы забирались мне в голову! — Всего лишь по-другому разговаривал, мысли я не читаю. — Н-но я… — ещё и заикаться начинаю. — Я думал, это я… думал! — Да, это главный минус и главный плюс, — спокойно кивает Давид. — И без надобности я стараюсь этого не делать, честно. Только при необходимости, как… сейчас. Блять. Не успел даже выдохнуть, что этот его финт с голосами в башке в десять раз переплюнул мой со спонтанными раздеваниями… И, как бы не было удивительно, во мне ещё остаётся частичка, способная сгорать от стыда. — Я… Я не знаю, что это было. Просто переклинило. — Я в психологии не очень шарю, но глаза у тебя были стеклянные. Будто отключился. — Да, — выдыхаю, поняв, что мужчина мне верит. — Я всегда проваливался в тот момент, когда они начинали раздеваться. Как будто личность засыпала и тело… Это уже рефлекс, я ничего такого не хотел. — Я тоже. И не стал бы даже при взаимном желании. — Не спите со шлюхами? — ядовито соскакивает с языка. Откуда-то из груди, где тут же начинает жечь стыдом ещё сильнее. — Не сплю, вообще-то… Но это в контексте принципов, а не личного отношения. Чай будешь? Киваю, и Давид щёлкает кнопкой серебристого электрочайника на расстоянии. Не вставая с дивана. Таким же образом вырубает верхний свет, а вот к торшеру на золотистой ножке тянется уже рукой. — Охренеть. А что вы ещё умеете? — Ничего, — мужчина грустно усмехается. — Сказать пару слов в чужую голову и подвигать что-нибудь не тяжелее килограмма — мой максимум. — Так ты типа… полукровка, из тех самых? — Ага. С примесью, — снова вспоминает, что я тогда ляпнул. — Можешь тоже раздеваться, ужин принесут. Подумал, тебе будет не до него, и… Мне жаль твоего друга. Правда. — Он мне не друг. — Ещё, — с усталой, вымученной задумчивостью добавляет мужчина, помолчав, — на нём была чёрная куртка. И верёвка с собой — он по крышам за территорию перебрался, ты ведь уже в курсе? — Хочешь сказать, это он был в шкафу?