Salvatio Damnatorum

Кислый запах стирального порошка. В свежем белье хочется вываляться, чтобы поскорее испачкать его и убрать этот аромат больничной свежести. Но я лишь лежу лицом в подушку, не шевелясь. Чуть наискось. Один рог неудобно упирается в спинку кровати. Спать хочется, но голова в турборежиме никак не даёт — скоро перегреется… Но и ставить мысли на паузу так же глупо, как задерживать дыхание: хватает секунд на тридцать, а потом приходится судорожно вбирать в себя целый ком размышлений, чтобы не захлебнуться в пустоте. Вопросов за день накопилось дохрена. Начиная от злободневного — почему ко мне не зашёл врач на вечерний обход, и заканчивая историей с номером, бабулькой и найденной в кармане запиской. Это ведь точно был кусок про колумеллу из той книги! Книги из пятнадцатого, где, как мне кажется, был Костя… Да, полагаться на память первого дня, когда я едва стоял на ногах и волновался лишь о том, какого хрена оказался в тундре, бессмысленно. Но ведь и два числа запомнить не так уж сложно! Добивает ещё и то, что если бы на экране были «4» и «14», две одинаковые цифры с ещё большей вероятностью отпечатались бы в мозгу. Прямо череп чешется. И поговорить не с кем! С Кариной я этой дуркой решил не делиться, пока сам не расставлю по полочкам, а Давид пропал с тех пор, как мы разошлись после завтрака. На обеде его не было, на ужине тоже… Торчать в апартаментах одному жутко — вздрагиваю от каждого шороха, как параноик. И мысль о способностях моего паранормального соседа тоже прямо-таки по-детски завораживает… Будто динозавр из энциклопедии внезапно ожил. Интересно, в курсе ли Дор с Белым? Если да, могли бы и предупредить. Не-ангел наверняка знает. Этот огромный Игнат знает. Ваар тоже, раз есть какие-то исследования… Нехотя поднимаюсь и выхожу в гостиную. Она сейчас кажется огромной. Такой, будто расстояние от кухни до дивана, от столика до шкафа растянулось на сотни метров. Включаю чайник, чтоб хоть как-то взбодриться, но даже слушать его тихое сопение хочется, прижавшись к стене. Просто не могу находиться в центре комнаты — слишком… открыто. Уязвимо. От шума кипящей воды не слышу щелчка двери и едва не взмываю на своих нерабочих опахалах к потолку, когда в комнату входит Давид. Он на ходу расстёгивает куртку, ставит на пол пару огромных пакетов и только потом замечает меня. — Ты почему не спишь? Полночь почти. Ни здрасьте, ни как дела. — Не могу… — честно вздыхаю. — А где вы были? Краем глаза ловлю тёмно-зелёную коробку с чаями. Почему-то неловко лезть за заваркой при мужчине… Это ведь его набор, я даже разрешения не спросил. — В городе. С чайником ты вовремя, кстати, — Давид кивает туда же. Его скула блестит от инея, запутавшегося в волосах, и ощущение обжигающе-ледяной кожи под пальцами представляется само собой. — Заваришь мне тоже? Если не сложно. Из коробки сам выпрыгивает пакетик «Эрл Грея», прежде чем мужчина уходит в спальню. Уже даже не удивляюсь… Он ведь так делал ещё тогда, когда я ничего не знал. Когда поймал в первую ночь упавшую упаковку… Это была не ловкость рук! И волосы двигались не сами, когда он разглядывал мою рожицу. Полезный навык. Никто бы и не заметил, и от того понятно, почему он держит при себе только телепатию. Держал. Теперь-то, выходит, развязались руки, раз можно со мной не скрываться. Или язык развязался? Или… мозг? Давид выходит из комнаты, и только сейчас я осознаю, что снова завис. Он же просил чай! — Понятно, мог бы и к чайнику обратиться с таким же успехом… — он встаёт рядом и… Замахивается! Я рефлекторно сжимаюсь, зажмуриваюсь, группируюсь. Но ничего не происходит. Только мушки в глазах, сбитое дыхание и писк в ушах от страха. Поднимаю веки. Напротив — тревожное смятение в тёмно-карих и рука мужчины, что всего лишь тянулась к шкафчику надо мной за кружкой. Блять. — Простите… — шепчу, сползая по стене. Колени подгибаются, ноги дрожат. — Это снова… рефлекс. Давид молча наливает чай и протягивает мне кружку, придерживая за донышко, пока я сам не сжимаю её достаточно крепко. Пару раз мягко проводит по плечу, от чего приходится стиснуть тёплую керамику до побелевших костяшек. Отходит к дивану и присаживается на серый подлокотник. По диагонали, чтобы находиться ко мне лицом. — У меня вообще много новостей… — негромко произносит. — Тебе с плохой, с хорошей? — Есть даже хорошая? — Да. Ваша Виталина очнулась. На днях приедет сюда. — Вия?! — я подскакиваю, расплескав чай на пол. — Да блин! С ней всё нормально? Она Виталия. Как она? С ней можно поговорить, позвонить? — Я её не видел, общался только с персоналом. Не думаю, что она в состоянии говорить, но динамика, сказали, хорошая. Идёт на поправку. Ты с ней ближе, чем с остальными? — Да… Хотя она последняя к нам попала. И единственная не по своей воле. — Вас всех удерживали силой. — Удерживали, — киваю. — А её — затащили. Перед глазами вспыхивает воспоминание: заплаканная, рыжеволосая девочка с порванной губой и ангельскими крылышками за спиной. Фарфоровая куколка, которую неизбежно разобьют. За Вию невозможно было не вступиться, да и она всегда жертвовала ради нас. Глупо жертвовала. С улыбкой помогала мне, нервному Косте, истеричной Карине, нарушала запреты, даже когда сама ловила приступы. Просто так. Даже подарила мне найденный в одном из номеров… — Блять, браслет! — вскакиваю, ставлю кружку и бросаюсь в спальню. Обшариваю тумбочку, заглядываю под кровать, осматриваю пол вокруг… — Браслет? — Давид, конечно, шагает следом. — Я снял его в первый день перед медосмотром и допросом, положил… — пытаюсь вспомнить, куда мог засунуть облезлую цепочку. Киваю на тумбочку: — Вот сюда, под книжку. Под ту самую, что Егор сунул мне в поезде. С художествами искусственного интеллекта на обложке. — Закатился куда-то, может? — Давид присаживается рядом. — Горничных поспрашивать? — Я… Так, я точно видел его после обморока, — рассуждаю вслух. — Хотел надеть перед экскурсией, но руки тряслись — сам бы не застегнул… У вас есть фонарик? Давид смотрит на меня чёрными глазами очень близко, плечом почти касаясь крыла. Слишком озадаченно смотрит. — Ты намекаешь, что в ту ночь у нас спиздили… браслет? Стоп. — Что? Мне это даже в голову не пришло! Хотя ничего, вообще-то, не пришло — она и без того на грани взрыва. — Горничная с того момента была только сегодня утром… Как он выглядел? — Просто дешевая металлическая цепочка. Рыжая уже, окислилась, шириной где-то… полсантиметра? Давид поднимается и действительно приносит фонарик. Прочёсываем комнату, затем, на всякий случай, ванную, но ничего, помимо бликов винилового ламината и отражения в душевом смесителе, под лучом света не блестит. — Точно оставил здесь? — Давид касается тумбочки и берёт книжку. Пролистывает веером, пробегается взглядом по случайным страницам, смотрит на обложку и едва ли не морщится. — В качестве закладки я его точно не использовал! — В таком вообще грех оставлять закладки. Хуже местного второсортного научпопа… — Да, — фыркаю. — Я в последний раз начал вырубаться на Марселе Дюбуа. Это Егор мне дал… — Вот тут я ни капли не удивлён. В комнате воцаряется молчание — на этот раз почти комфортное. Давид без помощи рук выключает верхний свет… И тут меня осеняет: — Погодите, я же читал тогда ночью после… вторжения. Браслета тогда уже не было. — Откуда такая уверенность? — Я бы заметил! И надел бы наконец… Или переложил в ящик — сразу хотел, но медсестра торопила. — Окей, — Давид сдаётся с лёгким смешком. — Сомнительное «бы», но ты и правда какой-то дохера глазастый… Это, кстати, к другим новостям: вашего Рощина сначала действительно поселили в пятнадцатый номер, как ты и говорил. После допроса он туда вернулся, а после обеда… оказался в четырнадцатом. — Сам?.. — Нет. Медсестра привела, потому что, если верить системе, его переселили. — Зачем? — Вот это самое интересное, — Давид вздыхает, чуть сутулясь. — Никто в душе не ебёт. Ни Марина, ни Алсу, никто из администрации с доступом к базе. Все утверждают, что ничего не трогали. Ваара, разве что, не спрашивал, но сильно сомневаюсь, что это учинил он. — А полиция? Они не пытались выяснить? — Они завтра приедут что-то дооформить, уточню. Но вряд ли. Сегодня говорил только с вашей неприятной следовательницей, и она уверяет, что Костя на допросе был вменяемым и намёков на желание покинуть мир не давал… — мужчина уже привычно вздыхает. — Вот зачем я вообще согласился здесь работать? Хмыкаю — голова уже не варит, и отчаянность Давида кажется забавной. — А какие у вас были варианты? Он улыбается моему внезапному интересу, разминая длинную шею. Вздутые вены на руках, сдавленные закатанными рукавами рубашки мышцы… Он для этого в спальню уходил, не пугать меня больше раздеваниями? — Не поверишь, но выбор стоял между станцией и психушкой, — отвечает мужчина, заставляя вслух хохотнуть. — У тебя тут новых странностей не было? — Врач вечером не приходила, — киваю. И приступаю к главному: — А, ну и ещё перед экскурсией я нашёл в куртке записку на вырванной странице из атласа, который сегодня та старушка в пятнадцатом номере нашла. Давид медленно закрывает лицо руками и чуть ли не воет.