Salvatio Damnatorum

Голоса стихают, шаги — тоже. Зубы стучат. Привкус железа во рту и ломота в мышцах не отвлекают, когда я поднимаю взгляд — горло сдавливает приступом тошноты, а ногти вдавливаются в ладонь сильнее… На столе стакан. Так точно станет легче! Вскакиваю. До боли сжимаю бедро, испугавшись звука собственных перьев, сбиваю стакан со стола, хватаю самый крупный осколок… — Твою мать, да потерпи! — руку заламывают, вновь затаскивая меня на диван, перед глазами — плитка. Не разжимаю пальцев, но по крови из порезанной ладони стекло выскальзывает само. — Потерпи, сейчас… Запястья жёстко фиксируют, обхватив. За спиной, от чего бьюсь, как бабочка, размахивая и крыльями, и согнутыми локтями. Чуть не скатываюсь на пол, но меня прижимает чужое тело. Мне нужно это остановить! Нужно, иначе я не выдержу… Со щелчком становится темно. Перед глазами вспыхивает огонь, и я тут же ощущаю, как тело извивается синхронно с пламенем. Звук, будто кто-то скребёт мелом по доске, пульсирует в висках, в ноздри начинает забиваться тяжёлый сладкий запах… Что-то блестит, звенит, капает — какофония звуков вынуждает задыхаться. Разносится неразборчивый шёпот, от которого ворочаюсь с удвоенной силой. Рот сам раскрывается в хрипе от желания то ли выпустить из себя то, что рвётся изнутри, то ли поймать воздуха. Меня переворачивают лицом в спинку. Порезанную кисть крепко стискивают, почти выжимая. Боль отрезвляет лишь на секунду, дав шанс заметить, что конвульсии не прекращаются, а уже мокрая насквозь одежда приклеивается к телу. Новая волна невыносимой дрожи, пробирающей изнутри… Нужно перестать бояться, нужно всё закончить! Снова шёпот. Ломаный, сбивчивый. Запах смешивается с чем-то ещё, становится немного мерзким, солоноватым, как протухшие яйца. Пятна света от огня пляшут, тени бегают… Нестерпимо жутко. Утыкаюсь носом в диван. Дрожь не уходит… но, кажется, ослабевает. Получается втянуть в себя аромат лака, дерева и тканой обшивки полной грудью. Становится тихо. Не понимаю, сколько проходит времени, когда я слышу какую-то возню позади. Чувствую прикосновения и понимаю, что вновь могу шевелить руками. — Семён? — шёпот раздаётся над ухом. В этот раз могу разобрать и слова, и кому пренадлежит голос. — Тебе лучше? Не понимаю, выходит ли кивок, но сама попытка отвечает на вопрос — да. Контролирую хотя бы мозг. Давид прикасается тыльной стороной ладони к моему лбу, будто проверяя температуру. Рука такая прохладная, что хочется податься к ней, вперёд… Но она исчезает. Чувствую, как резинка штанов сползает на пару сантиметров вниз, а затем в нос бьёт спирт раньше, чем смоченный кусок ваты холодит кожу. Укол чувствую, только когда игла уже тянется обратно наружу. Мужчина ждёт немного, возвращает одежду на место и усаживает меня вертикально. Протирает чем-то повреждённую ладонь, поворачивая туда-сюда безвольную кисть. Перевязывает нетуго. Я едва в сознании — шея просто не держит голову. Давид подносит к пересохшим губам стакан, а его плечо служит опорой, пока я делаю несколько жадных глотков. На столике… какие-то предметы. Рассматриваю, пока пью: всю площадь занимает большая деревянная доска, торчат почерневшими столбиками свечи. Погасшие, кроме одной, под слабым, догорающим язычком огня которой блестит нож и пара круглых ёмкостей, вроде странных бокалов с непонятным содержимым. По центру начерчен круг с символами, которые без очков рассмотреть не могу, а внутри него лежит землистого цвета пластинка или камень… А на краю, судя по всему, уголь. Глаза закрываются сами. Начинаю склоняться в сторону, отключаясь, но Давид ловит. Не поднимает, правда, а осторожно опускает головой к себе на колени. — Что… — застревает в горле. Вяло пододвигаю ноги к себе, почти сворачиваясь клубком, и делаю вдох. — Что со мной? — Давай об этом потом, — мужчина мягко проводит по моему плечу один раз, затем другой. — Отдыхай. — Нет, я… Мне страшно… засыпать. Темнота затягивает, окутывает бессилием. Не хочется снова в ней теряться. — Я никуда не уйду, спи. Буду с тобой.

***

Шевелиться больно. Мышцы от малейшего напряжения ноют так, будто я по скалам сутки карабкался. Светильник на комоде выжигает темноту вокруг, нагретая простыня подо мной проваливается в мягкую поверхность кровати, когда я переворачиваюсь на бок. В углу движется что-то тёмное… Движется и встаёт, держа в руках книгу, а затем в два шага оказывается возле меня, обретая знакомый облик. — Привет, — Давид присаживается на край. Пытаюсь не скатиться навстречу по прогнувшемуся от его веса матрасу. — Ты как? — Не знаю… — не могу и щеки от подушки оторвать. — Всё болит. Мужчина вздыхает как-то особенно горестно. Прикрывает лицо руками не меньше, чем на минуту — начинаю даже думать, что он задремал. Таким вымотанным видеть его еще не приходилось. Замечаю под задравшимся рукавом рубашки, что его рука тоже забинтована… Как и моя! Перед глазами молниеносно проносятся события, и… Это не сон бредовый был? — Я даже не знаю, с чего начать, — Давид мотает сам себе головой. — Давай, что ли, сверим вопросы… — У меня сил не хватит все перечислить, — усмехаюсь в ответ, рассматривая сеточку бинта на ладони. Даже кровь проступает — это точно был не кошмар. — Почему я здесь? Думал, что очнусь в какой-нибудь палате… или вроде того. — Никто, кроме меня, не знает об этом твоём… приступе. — Чего? — приподнимаю голову, но сразу же об этом жалею — она оказывается непосильно тяжёлой и примагничивается обратно к подушке. — В смысле?.. Меня же… Тут был Дор? И вы… Вы же вызывали врачей? — перебираю обрывки воспоминаний ещё раз. — Это были глюки? Вариант самый вероятный, учитывая, что меня, похоже, снова чем-то накачали… Не поверю, что мой организм мог учудить такое без постороннего вмешательства. — Нет, — мужчина режет домыслы на корню. — Врачей я развернул, а Дор с Егором были здесь, но они тебя… как бы это сказать…? Не видели. — Это… Погодите, чего, блять? — с силой — хотя скорее, со слабостью — зажмуриваюсь. Я же помню, как за не-ангела хватался! — Это как? Мантия-невидимка на меня случайно свалилась? — У меня не менее безумное предположение, и я как раз нашёл немного об этом в одной из книг у тебя тут, — Давид демонстрирует мне тот толстый справочник, что я читал в ночь нашего неприятного знакомства. — Почитать? Почитать, блять? Он предлагает… мне почитать? — О чём, блин, «об этом»? — вскидываюсь снова. Кажется, будто всё ещё сплю и нихрена не понимаю, хоть в лепёшку расшибись… Но и мужчина заметно мнётся — видно, тоже не знает, как объяснить своими словами. Как объяснить, чтобы я, полудохлый, понял. Сжимаю край одеяла, вздыхаю и сдаюсь: — Давайте. Давид прочищает горло, чуть оттягивает ворот рубашки и разворачивает страницы к свету. Приступает: — «…Феномен когнитивной невидимости — состояние, при котором наблюдатели видят человека, но не осознают его присутствия, не запоминают и не фокусируют на нём внимание.       В приведённом выше исследовании анализируются возможные нейробиологические механизмы, направленные на подавление внимания и изменение процессов запоминания. Например, зеркальные нейроны, расположенные в префронтальной коре и теменной доле, играют ключевую роль в распознавании намерений и действий других людей, что, при создании субъектом «разрыва» в их активации, могло бы помешать мозгу окружающих распознать его как значимый объект. Похожий эффект дала бы и способность генерировать слабые электромагнитные импульсы, влияющие на синхронизацию нейронных сетей, однако возможность одного субъекта воздействовать таким образом на группу людей остаётся под вопросом.       Также когнитивная невидимость может быть связана с эффектом слепоты невнимания (inattentional blindness). Люди, находясь в состоянии когнитивной нагрузки, могут не замечать даже очевидные объекты, и использование микроманипуляций вектором внимания позволяло бы направлять фокус окружающих на другие элементы пространства…» Давид делает глубокий вдох и перелистывает, просматривая следующий разворот: — Дальше там ещё про снижение эмоционального отклика путём воздействия на гиппокамп, создание электростатического поля и влияние на гамма-ритмы мозга… — И что это значит? Варианты устройства одной из фиг пойми где и когда изученных суперспособностей суперполукровок. Бред бредом. Идея, что человек может становиться «невидимым» для сознания окружающих, кажется даже менее правдоподобной, чем, скажем, способность предугадывать эмоции или ими манипулировать. При этом… Меня действительно никто не замечал. Смотрели — прямо в упор! — но… Что это, нахрен, значит? На меня воздействовали? Здесь бродит ещё один сверх… кто-то? Как это вообще, блин, связано с моим приступом? Давид с раздражением захлопывает книгу, трёт виски, взъерошив ровно подстриженные волосы по бокам. Бросает на меня прямой, тяжёлый взгляд, полный вопросов. А я замечаю покраснение и лопнувшие капилляры вокруг его тёмных зрачков, где тёплым близком отражается свет лампы. — Мне кажется, — говорит он, — ты так умеешь.