Salvatio Damnatorum

Обычная дверь. Светло-серая, встроенная в стену. С тонкой декоративной рамкой посередине и прямой серебристой ручкой, в которой моя рука отражается размазанным бежевым пятном. Ну не могу я просто взять и вломиться к нему в спальню! Мне и в «Алом» было до трясучки страшно шастать по номерам после того, как Карину однажды застукали… А идея ворваться к главному охраннику даже обоснованно опасна. Вдруг у него там камеры? Да мы в век технологий живём — не удивлюсь, если в коврике спрятан какой-нибудь датчик, который тут же отправит уведомление, стоит ступить за порог. Я бы и сам после случая с потенциальным вором из шкафа о чём-нибудь таком позаботился! Ладно, это можно оправдать любопытством. Я пока не в себе — сойду за дурачка, который от скуки решил прогуляться по апартаментам и заглянул посмотреть, как выглядит вторая спальня. А если я не услышу, как он вернётся? Я ведь даже не умею аккуратно рыться в вещах — Костя всегда замечал, если я брал наши общие шмотки. Вечно складываю всё кое-как, как ни старайся… Ладно. Делаю вдох и рывком открываю дверь. Первым делом взгляд цепляется за кровать. Двуспальную. Ещё одна подозрительная деталь! Нахрена ему было спать на моей полуторке, если тут такие хоромы? Нет, в остальном комната такая же… Может, чуть больше, а может, так кажется из-за другой планировки: вход расположен иначе — не посередине, как у меня, а ближе к углу. Открывает обзор на все четыре стены. Шкаф тоже других габаритов — с двумя дверцами. Зато комод более узкий. Идентичная моей книжная полка из тёмного дерева с бортиками по краям, похожий светильник под ней, две тумбочки… Вещей у Давида немного, и от этого копаться в них только страшнее… Мало ли, он запоминает, что, где и как именно лежит? И я даже не знаю, что искать! И что делать, если что-то найду? И как… Блять! Зажмуриваюсь. Буквально стряхиваю с себя желание найти ещё столько же причин не входить, замаскированных под тупые вопросы, заношу ногу над порогом… И едва не прищемляю палец дверью, когда снаружи раздаётся шум подъезжающей машины — так резко захлопываю её! Да какого хрена я такой трус?! Всегда был трусом. И дома, и в «Алом». Поэтому и оказался там, а теперь могу так же увязнуть здесь. Я ведь даже не замечаю, как поводы задержаться сменяют друг друга, и встать на ноги — буквально — уже не главный предлог. Даже Костя не главный. Всё как снежный ком, а я даже не понимаю, убегаю от него или пытаюсь догнать… И это при том, что очевидно — бежать мне следует просто подальше отсюда, сверкая пятками! Но я ведь не могу вот так всё оставить… Не увидеться с Вией, не разобраться, что случилось с Костей и что, сука, творится со мной самим. Или могу? Ухожу в душ, наивно надеясь смыть с себя этот груз размышлений. Тёплые, мощные струи воды выбивают последние силы, превращая меня в намокшую плюшевую игрушку, что становится всё тяжелее, тяжелее и тяжелее, впитывая влагу. Сползаю на корточки, без особых стараний отмыв волосы и крылья шампунем. Больно врезаюсь плечом в стеклянную створку, когда тянусь к сливу, чтобы выгрести из него мокрые перья, — воды из-за них уже по щиколотку набралось, а вертикальную ванну в душевой кабине принимать… Велик будет соблазн утопиться. Выбираюсь и ступаю на холодную плитку, пропуская вперёд облако пара. Тянусь, наконец, за бутылочкой с маслом для перьев и оборачиваюсь полотенцем, чтобы не пачкать халат. Пытаюсь выкрутиться перед зеркалом над раковиной… Дотянуться — дотягиваюсь, уже хорошо. Но двигать рукой в таком положении, блин, невозможно! Лопатки сводит судорогой, ладони скользят от этого дурацкого лосьона, мешая зафиксировать крыло в нужном положении. Как же заебало! От бессилия глаза наполняются слезами, а в горле встаёт уже привычный болезненный ком — ни сглотнуть, ни слова выдавить. Тянусь к умывальнику, чтобы смыть всё к херам собачьим, и тут как тут слышу знакомый стук по дверному косяку. Вот, блять, только этого не хватало! С чего он вернулся так рано? Может, реально за мной следит? Быстро вытираю глаза тыльной стороной ладони и выхожу прямо так, выставив липкие руки вперёд. — Кхм… — Давид скользит по мне взглядом, сжимает губы и будто бы сдерживает смех. — Извини, если отвлёк… У тебя всё нормально? — Да. Просто пытаюсь намазать кры… Край полотенца на бёдрах от движений выскакивает из-под пояса и летит вниз, но вовремя зависает, не позволяя раскрыться. Не понимаю, что происходит, а затем вижу: мужчина его держит. Взглядом. Тупо шевелю губами, как рыба, глядя то на его сосредоточенное лицо, то на зависшую в воздухе ткань. — Ты, может… — по голосу ясно, что Давиду приходится прилагать усилия. — Придержишь? Пока я случайно не моргнул… До побеления вцепляюсь в полотенце и отшатываюсь. Пячусь назад. Врезаюсь в край кровати, резко присаживаюсь на неё же от испуга… И это становится последней каплей: закрываю лицо масляными ладонями, а тело содрогается от беззвучных рыданий. — Эй, я с новостями, вообще-то. И ещё вот, принёс тебе… — Давид подходит совсем близко, вынуждая опасливо глянуть сквозь пальцы, и протягивает… яблоко. Зелёное. Большое. Кислое, наверное, как я люблю… Вытираю руки о полотенце на бёдрах и принимаю из его рук холодный фрукт. — Откуда? — хриплю вместо «спасибо». В город же он так и не ездил? — Игната просил купить. Там ещё один… сюрприз, если можно так выразиться. Виталия ваша приехала, скоро можно будет навестить. Я для этого и вернулся — сообщить тебе сразу. Неверяще распахиваю глаза и дёргаю мокрыми крыльями, от чего на Давида летят брызги. — Правда? — Нет, только что придумал, — ворчит с сарказмом, закатывая глаза. Смахивает капли с рукава пиджака, пока они не впитались в ткань, но недовольства не высказывает. — С ней там уже Егор успел подружиться, напросился встречать из больницы… Ладно, у меня ещё внеплановая планёрка. Тебе ужин принесли, поел? Киваю и не пойми откуда достаю улыбку. Наконец увижу Вию… Мужчина хочет сказать перед уходом что-то ещё, но я устаю держать голову поднятой на него, возвышающегося так близко, и опускаю взгляд на одно мгновение. Мгновение, которого хватает, чтобы вновь неосознанно замедлиться на чёрной ткани. На полосе кожи, на её матовых неровностях, на серебряной пряжке. Ремень прямо перед носом. Осознаю, что совершаю какие-то действия, когда руки, словно чужие, уже вытягивают его конец и снимают с металлического язычка. Оставляют болтаться в шлёвках по бокам, тянутся к ширинке… И даже когда Давид перехватывает мои кисти, не нахожу ничего лучше, чем податься туда лицом. Кончик носа успевает потереться о шершавую ткань, коснуться холодной пуговицы. Мужчина подходит ближе. Настолько, что заставляет меня выпрямиться и сместиться вверх. К животу. К нижним рёбрам, по которым, горячим и жёстким даже сквозь ткань рубашки, проезжаюсь щекой, когда он отпускает мои запястья и прижимает голову к себе. Не двигается. Слышу дыхание кого-то из нас, непонятно чей пульс, шум бегущей по сосудам крови. И отпускает так же быстро, как накатило. Чего я вообще хотел? За яблоко отсосать? Идея до истерики смешная, а сил на истерики у меня нет. Да и подобные выкрутасы собственной психики уже почти не удивляют: механизм всё тот же — выскакивают старые привычки. Один инвестор из клиентов любил так играться. Изображал сострадание, предлагал разные мелочи и благосклонно их предоставлял. Ради благодарности. Обязательной благодарности ртом, что служила лишь обёрткой для моей работы, дешёвой иллюзией добровольности. Дешёвой и пластмассовой, но от безысходности почти получалось верить, что я действительно давлюсь слюнями за новый комплект одежды и стрижку у крутого барбера, а не потому, что меня привезли с маской на глазах сразу двое охранников и выгрузили в частный спа-салон — «почистить пёрышки» перед встречей с его владельцем. С тех пор даже массаж противен до рвоты. Давид мягко перебирает мои волосы. Перекладывает влажные, тяжёлые завитки из стороны в сторону, продолжая глубоко и спокойно дышать. Размеренно. Почти убаюкивающе. Лопатки расслабляются сами собой, с опущенных перьев капает прямо на кровать, а мне снова хочется принять всё это за реальность. И это отчаянное желание почувствовать себя под защитой вопреки подорванному доверию… Лучшая приправа для моих больных рефлексов. Это и стриггерило, похоже. Стало отправной точкой. Тишина затягивается. Заставляю себя разомкнуть губы, но… что сказать? Извиниться? Снова? За то, что простое «спасибо» так легко спуталось с отголоском старых, насильно навязанных мне жестов? — Семён, мне пора идти, — тихо разносится сверху. Чужие руки исчезают, а затем с осторожностью отклеивают меня от тёплого тела. — Могу помочь потом с крыльями, если нужно. — Спасибо.