Salvatio Damnatorum

— С крыльями? В перьях? — переспрашивает какой-то парень. Его череп пестрит неровно пробившимися после стрижки под ноль волосами, а по виску ползёт к переносице шрам. — Да, чисто ангелочек, — отвечает другой, у которого и глаз не видно — тёмно-зелёная шапка прижимает чёлку-шторку пшеничного цвета к лицу. — В жизни бы не поверил, что она проститутка. Картавит. — Их же четверо вроде оттуда… Вторая прям похожа на эскортницу — там и губища, и ресницы. Пацанов не видел, но Серый говорил, один там тоже пиздец «сладенький». — А другой, вроде как, уже того… За станцией вскрылся. — Чё, реально? — Ага. Лёха сказал, их менты даже допрашивали. — Бля, нихуя себе… Из-за чего? Не нашёл, с кем тут шпёхаться? С голоду помереть испугался? — А чё, у нас, думаешь, вообще нет доступных вариков? Девочек-бабочек, по-моему, в любом номере с распростёртыми объятиями… Вот пацанов не знаю. Хотя заезжал же какой-то пожилой голубой нефтяник… Или… Из персонала, думаешь, кто готов купить себе мальчика? — Хм… Вроде только про Игната слушок ходит… Типа он на Аверина засматривается. — Да на Аверина все засматриваются, — картавый подтягивает шапку выше, отмахиваясь. — Ему одна админша в прошлом году на совещании под столом сосала. — Нихуя себе, у нас тут и своя Моника Левински есть? — Уже нет, её уволили после этого. Из наших только Лёха застал. Короткостриженный вздыхает, но через секунду снова загорается: — Бля, не, был бы я шлюхой… — выпячивает губы и призывно, пусть и с притворством, проводит по телу. — Я бы пошёл ублажать сразу Ваара. У него, может, поэтому жён так дохуя, и все — бывшие. Не разделяют пристрастий… — Слушай… Был бы ты шлюхой, я бы тебя снял, — с чёлкой, надувая щёки от смеха, гладит второго по коленке. Но уже через секунду, стоит тому с вызовом передвинуть ладонь товарища выше по бедру, отчаянно одёргивает руку: — Э! По коридору разносится ржач. Я стою у стены недалеко от них. В куртке, оттого эти двое мою личность и не раскрыли — крыльев не видно. Жду, когда от Вии выйдет медсестра, что меняет капельницу, и позволит зайти мне. На душе тошно. Не знаю, что ей сказать. Сразу вываливать всё произошедшее — однозначно плохая идея, я ведь даже не знаю, в каком именно она состоянии. И успели ли ей сказать про Костю. Блять, надо было спросить! Давид сказал, что Карине о возвращении Вии завтра сообщат — одного меня протащил перед самым отбоем. И от этого тоже мерзко. Преследует теперь мысль, что задабривает он меня не просто так. И что-то внутри рвётся от того, что даже это его яблоко было неискренним. Даже не из жалости! Просто попыткой втереться в доверие. — Проходи, — обращается ко мне низкая, пухлая медсестра в очках, — только недолго, пять минут. — Хорошо. Переступаю порог, коря себя за то, что так ничего и не подготовил… В палате полумрак. Горит светильник на тумбочке и пара огоньков на приборах. Вия… Вия здесь. Никаких страшных медицинских приблуд из неё не торчит, только трубка капельницы тянется к катетеру в сгибе локтя, в паутинке синеватых вен. Такие же просвечивают на закрытых веках со светло-коричневыми, почти полупрозрачными ресницами. Она спит. Раскиданные по подушке волосы будто выцвели. Даже под золотистым светом лампы выглядят не рыжими, а пыльно-каштановыми. Зато перья на месте. В порядке раскидистые, белоснежные крылья, подмятые под тонкое тельце, что не скрывает их размера. — Семён… — Вия заставляет вздрогнуть, прошептав имя. Смотрит едва приоткрытыми глазами. Из груди рвётся беспокойство, а изо рта — единственный вопрос: — Как ты? — Ничего… «Ничего»? А хрен ли тогда сухими, бледными губами едва шевелит и не может даже головы на меня повернуть?! — Я скучал по тебе… — возмущение вытесняет слетевшее с языка признание. — Я думала, больше тебя не увижу. Голос Вии хрипит, а мои крылья мелко дрожат за спиной. Не понимаю, что чувствовать. Боюсь подойти ближе. Боюсь даже просто сесть на стул в изголовье, что уж говорить о том, чтобы взять её маленькую, совсем белую, как простыня, руку и сказать, как я рад, что она жива. Я не рад, всё просто менее походит на кошмар. — Всё, — позади хлопает дверь, а я ловлю боковым зрением белый халат. — Молодой человек, свидание окончено. Завтра ещё зайдёшь, не убежит твоя подружка. Не удаётся отыскать даже слов для прощания. Молча сглатываю и выхожу под заботливым взглядом коренастой женщины. В коридоре всё выглядит иначе… Лишь к концу пути понимаю, что свет сменился, как в поезде, на ночной — холодный и тусклый. Как бескрайняя тундра за окном, взгляд на которую совсем выбивает меня из реальности. Не даёт провалиться окончательно Егор, с которым сталкиваюсь перед лестницей. — Ну чё, живая эта рыжулька? — спрашивает он, щуря ореховые глаза. У неё, блин, метровые крылья за спиной — почему все к цвету волос цепляются? — Ты сам-то как? — Ничего, — повторяю за Вией. — И она, и я. — Больше ничё не выяснилось? Ну, про чувака в капюшоне, про твою… — русоволосый очень подозрительно осматривается. — Интересную паничку. — Анализы в норме. Точнее, есть там чё-то повышенное, но это можно списать на общий стресс и успокоительные. Нихрена не понятно, — делюсь честно. Вот Белого подозревать ни в чём не получается, слишком уж он… участливый. С первой минуты лезет с этой своей доброжелательностью. И вспоминаю, что уточнить про Вию будет не лишним: — Я спросить хотел… Она про Костю ведь не знает? — Без понятия, — парень вздыхает, спускаясь со мной по плиточным ступенькам. Пустота и тишина станции снова усугубляют ощущение странного сна. — Я ей в дороге только про леммингов рассказывал и про исландских гребешков… — Каких гребешков? — Это ракушки такие… Ну, эти, то есть… моллюски! У них самки тоже рыжие и под водой типа летают, когда её из себя выталкивают. Тру глаза и зеваю… Он сейчас Вию с моллюском сравнил или мне послышалось? — Тут на ракушках у всех какое-то помешательство? — вздыхаю перед тем, как сделать шаг на улицу. — Они с пляжами ассоциируются, — пожимает плечами Егор, — а пляжи у местных — всеобщая влажная фантазия. Ну и Ваар был раньше морским биологом, вроде, поэтому тут куча книжек про всяких рыбин. — А, станция поэтому так называется? Останавливаемся с торца корпуса, и русоволосый мотает головой, закуривая, от чего медлит с ответом словами. — Станция в честь Собко называется, — раздаётся за спиной. Егор роняет сигарету от неожиданности, а я взмахиваю крыльями под курткой так, что она рывком натягивается на груди и бьёт меня по подбородку замком. — Давид… Романович! — вспыхивает парень рядом, с сожалением глядя на потухший окурок. — Вы не можете погромче ходить?! Пугаться Давида уже настолько привычно, что от этого — как бы странно ни звучало — становится спокойнее. Возвращается реальность. — Может, сразу колокольчик на шею повесить? — поднимает бровь мужчина. А я хмурюсь. — В честь Собко? — оборачиваюсь, потирая ушибленное место. Не больно, но горит от холода: металлическая собачка моментально приклеилась к коже на таком морозе. — Это как связано? — «Маргарита» с греческого — «жемчужина», а проект создавался, когда они ещё были женаты. Это вроде ни для кого и не секрет, историю станции почитайте на досуге… — вздыхает, выпуская особо заметную тучку пара. И оборачивается ко мне: — Пойдём. Егор поднимает сигарету, рассматривает и несёт её к ближайшей урне, неловко прощаясь. А я задаю Давиду очевидный вопрос: — Куда? — А ты тут ночевать собрался? — оборачивается через плечо мужчина, уже шагая прочь. — И затяни капюшон нормально, я не выдержу шмыгов ещё и от соплей. — Тут идти меньше минуты! — возмущаюсь на автомате этому родительскому тону, пока догоняю. И заржать хочется от мысли, что даже он может быть притворством. — Вы же сами без шапки ходите! А я сам не знаю, зачем спорю с ним, заметно недовольным. Проверяю, насколько нужно моё доверие? — Я не болею, — тихо и вкрадчиво поясняет Давид, как только удаётся поравняться. — Вообще? — Простудой и большинством распространённых вирусов — нет. Насморк последний раз был… лет двадцать назад. В шестом классе. — Охренеть. То есть про суперкрепкий иммунитет у суперполукровок — не выдумки? — возвращается ко мне простое человеческое любопытство. — Не называй меня так, — морщит красный нос, запуская меня в пристрой. — Как там твоя Виталия? Живая? Умело, блин, тему переводит, ничего не скажешь! — Да. — Я тут отобрал покоцанную книжку у старушки из пятнадцатого, можешь посмотреть, — достаёт из кармана тот маленький атлас уже в гостиной, после чего уже совсем обычно включает свет и чайник силой мысли. — Поговорил ещё раз с медсестрой, узнал, кто кормил лекарствами вашего Рощина… — И? — И нихера. Лекарства ему давала одна, переселяла другая, а с тобой была вообще третья. Ваар подозрениями очень обеспокоен, обещал провести тихую ревизию и предоставить список, кому доступна информация об этих волшебных таблетках. — Что вы ему про меня сказали? — Пока всё по легенде, — успокаивает мужчина. — Уверил, что ты пережил простую паничку и теперь откисаешь, ни о чём не подозревая. Результаты анализов показал. Хотелось бы верить. Понятно же — Давид что угодно может сейчас заливать, если всё это его рук дело. Или их… Может, они изменения в моём поведении с этим профессором обсуждали? Вешаю куртку в шкаф, беру со стола тот самый атлас и разворачиваюсь к своей комнате: — Я пойду спать.