Salvatio Damnatorum

Руки немеют и становятся всё более холодными. Скотч неприятно впивается в кожу, мешает дышать, заклеенный рот чешется, а волосы лезут в глаза. Очки слетели почти сразу. — И чё теперь с ним делать? — спрашивает картавый. — А я ебу? — отвечает второй, со шрамом. — Пусть охрана разбирается, чё он тут рылся. — Нахрена ты ему по башке сразу зарядил? — На автомате, да и он же не вырубился! — Так вот именно, он даже не сопротивлялся! — первый совсем «р» второпях проглатывает, откинув рукой чёлку. — Может, развяжем? Всё равно никуда не денется. — Да ща я с ним поговорю… Постой на шухере пока. — На каком, блять, шухере? За Игнатом надо идти! — Лерыч, — парень отходит от меня и закидывает второму руку на плечо. Отводит подальше… Как будто помещение два на два метра позволяет шептаться! — Это же пацан из «Красного»… Или как там — «Алого»? Не суть. На него чутка надавить — во всём признается. Во всём, — выделяет ещё раз, намекая. А затем и прямо говорит: — Даже если нихуя не сделал, разбираться не будут. — Пиздец, то есть ты хочешь… — Да, Лер, и дворник, и вискарь, и рыжую… Рыжую?.. Что они, сука, с Вией успели сделать?! Возмущённо выдыхаю и дёргаюсь изо всех сил, чуть не падая вместе со стулом, к которому привязан. Сволочи! Никакого страха, одна сплошная злость до потемнения в глазах. Даже боли не чувствую от того, как перекрученный скотч врезается в грудную клетку, как крылья, прижатые к жёстким перекладинам спинки, тянет. Эти уроды трогали Вию! — Ладно, — сдаётся картавый, бросив на меня полный отвращения взгляд. — Если кто заявится — заору, чтоб охрану звали, типа только выбежал. Услышишь. Хлопает дверью, а мне почти сразу больно прилетает берцем по икре. Один на один оставаться с любым из этих двоих не хотелось бы, однако этот со щетиной на башке выглядит более неуравновешенным. Неадекватным. Злость приходится проглотить. — Так чё, «ангелочек», — грубо хватает меня за подбородок и заставляет смотреть в свои серые глаза, выдернув второй рукой одно перо с корнем. — Не против искупить наши грешки? Молчу, бесстрашно глядя в лицо парня. Меня таким не проймёшь, он же в курсе, где я был. Пытаюсь даже рвущееся недовольное сопение в ровное дыхание превратить. — Я не слышу! — он бьёт на этот раз коленом в пах, от чего едва сдерживаю мычание. Боль терпимая — я же на стуле сижу, так его ноге больше достаётся. К несчастью, бритоголовый об этом тоже догадывается, потому как в следующую секунду упирается мне в ширинку носком берца. — Всё понял? Кивай, блять. Пидор. Давит всё сильнее, но по-прежнему не впечатляет. Да и боли я не боюсь, особенно физической… — Отвечай, с-сука! — пинок всё же заставляет издать звук. Затем ещё один, ещё и ещё — я практически скулю, а привязанные к ножкам стула лодыжки дёргаются до синяков, но паниковать заставляет далеко не это. Ему нравится. Неверяще смотрю, как он демонстративно трогает себя. Наглаживает заметный сквозь серые спортивки стояк, пока меня пиздит. Сука… Начинаю задыхаться и сдерживаю слёзы, напрягая все мышцы до дрожи, когда парень спускает штаны, плюёт мне в лицо и размазывает членом вязкую слюну. Водит по щеке, по залепленным скотчем губам мягкой, открытой розовой головкой. Тянет блевать. Он начинает чаще дышать и увереннее двигать рукой, а ногой — реже, но куда точнее. Кайфует от того, как жмурюсь, брыкаюсь и пытаюсь втянуть забитым носом воздух, ускоряется… Снаружи раздаётся картавый крик. — Ни слова, понял?! — парень тягает меня за волосы, всё же выбив из глаз собравшиеся у уголках капли. Рывком натягивает штаны обратно и одёргивает кофту, а уже в следующее мгновение в комнату залетает та самая горничная и ахает при виде меня. За ней хмурится Игнат, плечи которого торчат по обе стороны от женщины. — Что здесь происходит? — спрашивает он строго и «вырастает» ещё сильнее, распрямляясь от готовности к разбирательствам. Эти двое начинают наперебой, хоть и заикаясь, обвинять меня в попытке кражи каких-то документов, а затем и всего остального, прибранного к своим рукам: накоплений дворника, серебряной цепочки, какого-то планшета… Горничная робко вступается. Признаётся, что я тут ничего воровать не собирался, что она сама меня привела и впустила, что-то щебечет… Я уже не слушаю. Даже смотреть на них всех не могу — слишком хреново. Закрываю глаза, считаю про себя, зачем-то. Трясёт, оказывается, охереть как сильно. Едва не вибрирую. Фиолетовые мушки летают в темноте под закрытыми веками, такие же бегают по всему телу болезненными мурашками. И внутри. Даже в голове лишь мелькают цветные точки вместо мыслей. Не хватало в обморок хлопнуться от духоты и заложенности носа. — «Семён», — в голове раздаётся знакомый голос. — «Какого хера?» Мне бы тоже знать хотелось. Не удивляет, что он здесь. Мне плевать. Плевать. Досчитываю до ста — и… нихрена не происходит и не меняется, так что глаза всё же открываю. В подсобке теперь только Давид, стоит прямо напротив. Одет явно наспех — домашние брюки и куртка на футболку. Оторвали от… Дора, видимо. Из-за меня. Делает шаг, заметив, что я очухался, осторожно сдирает скотч с моего рта и отходит назад, обратно. Продолжает так же молча пялиться. — А можно как-то… — звучу более жалко, чем предполагалось: голос сдавленный, в нос, дрожит и скачет от невольных судорожных вдохов. Как после истерики в детстве, когда хлюпаешь в стакан с водой и не можешь нормально глотнуть. — Перестать любоваться и меня развязать? — Я не любуюсь, мне такое не нравится, — отвечает мужчина. — Игнат за ножницами ушёл. Звучит как-то глухо, слишком спокойно… И меня это по-идиотски расстраивает. Ожидал чуть больших переживаний. Мы всё-таки соседи. — Я ничего не крал, если что, — уточняю на всякий случай. В глазах продолжает печь от слёз, что уже высохли, стянули кожу век и мешают нормально моргать. Давид наклоняет голову вбок, смотрит на меня под каким-то другим углом, вздыхает и отходит в сторону. Возвращается с сухой салфеткой и промакивает мои щёки. Быстро и вынужденно, не нежно, будто слюни ребёнку подтирает. Я ведь даже не просил! — Надо было спиртом, — морщусь, потому как кожа, раздражённая солью, теперь горит от сухого материала. — В меня тут чем только не тыкали… — Что? — мужчина переспрашивает, прогрузившись несколько секунд. — Чем — «чем только не тыкали»? Я не отвечаю, а Давид крайне обеспокоенно вглядывается. — Тут нет камер, Семён, — добавляет тихо, — придётся рассказать самому. Придётся… Может, правда, проще не говорить? От разборок никому легче не станет, мне уж тем более. Я ведь жертва. Снова. Давид активизируется. Сканирует меня тёмными глазами тщательно и слишком серьёзно — так, что теперь переживаний и внимания с его стороны хочется поубавить. Ничего же страшного. Подумаешь, хуём по роже поводили. Первый раз, что ли? Вот по яйцам обычно не били — это для меня в новинку. Так, шлёпали пару раз… — Семён? — в голосе мужчины прорезается беспокойство, которое не сыграешь. Правда волнуется, надо же. И продолжает смотреть прямо, выжидающе, будто от меня тут что-то зависит. Будто мои слова важны. — Догадайтесь, блин, с трёх раз! — не выдерживаю этого нервного напряжения. — Этот чувак — конченый садист, зарядил мне несколько раз по яйцам и достал свой… В общем, приди вы на минуту позже — не только слёзы бы с моего лица вытирать пришлось! Лампа в тишине гудит оглушительно. — Блять… — цедит Давид сквозь зубы, подрываясь с места. Швыряет салфетку прямо на пол и быстро выходит, чуть не сбив своего Игната. Тот даже ножницы роняет. И чуть не разворачивается за ним, но догадывается, что разумнее сначала меня освободить. — Посиди здесь, — кидает мне, разрезав скотч. Будто я могу двигаться… Еле ноги свожу — кажется, растянул какую-то мышцу в бедре. И пальцы колет от того, что приливает кровь. Конечно, они уже, блин, отливают синим! А если б они меня тут закрыли? Так и без рук остаться можно! Тихонько встаю минут через пять. Или больше. Или меньше, не знаю. Часов тут нет, а в голове время в таком состоянии течёт не факт, что близко к реальности. И наступать на левую ногу больно — с голенью что-то, похоже. Это трезвит. Беру ноут, оставшийся незамеченным этими мародёрами, лист с тестом под ним. Складываю пополам и прячу внутрь три найденные в ящике записки, включая ту самую. Не знаю, есть ли смысл их скрывать. Потом разберусь. Широкий Игнат возвращается и, придерживая меня за плечи, интересуется, дойду ли сам до врача. Хочу отказаться совсем: башку мою вряд ли починят, а остальное, может, и само как-нибудь заживёт, не хочется сегодня ни перед кем трусы снимать… Но нога волнует. Хромаю при каждом шаге от режущей боли. Отводит, куда надо, ждёт вместе со мной, бесконечно выглядывая в окно и проверяя телефон. Даже успеваю лучше рассмотреть его лицо, а не только внушительную фигуру… Обычный мужик, лет сорок. Грозный такой, матёрый, но по факту довольно обходительный. Провожает меня в номер после рентгена и перевязки, после — сразу сбегает. Я падаю на диван и, пока никого нет, выкладываю найденные бумажки. Ещё две вырезки из книжек: на одной — чёрно-белая иллюстрация, дети в хороводе, снизу цифры, похожие на координаты, а на другой — текст. «Ирбис — одиночный охотник, питается копытными животными, такими как горные козлы и бараны, но может также ловить мелких млекопитающих и птиц. Благодаря мощным лапам он способен совершать прыжки до 6 метров в длину. 15.1 Гор-к» Последнее добавлено от руки. Разглядываю, а затем слышу резкий звук… В дверь барабанят! Ломятся, иначе не скажешь. Уношу и прячу всё в свою тумбочку, открываю и сталкиваюсь взглядом с красными, бегающими сильнее, чем обычно, глазами Дора: — Телефон у вас забыл, — проскальзывает внутрь почти по стеночке. — И я тут посижу. Давид там… зверствует, даже мне стрёмно. Чё случилось, ты не в курсе?