Salvatio Damnatorum

— Пиздец не заканчивается, — Егор, вернувшийся с разведки, дотрагивается до торчащих волос и мечется по гостиной, как заведённый. — Давид всё-таки кого-то грохнул? — хмыкает Дор, развалившись на свободных от меня двух третях дивана с чашкой чая. Протягивает русоволосому последний бутерброд из тех, что мы, не разговаривая, вместе соорудили из найденных в холодильнике хлеба и сыра, и тот мотает головой, откусив. — Ну и нехуй тогда трястись, сядь уже, не мельтеши. — Нехуй? — Белый отвечает с набитым ртом, быстро прожёвывает и принимается пересказывать: — Лерыч там у шлагбаума с заявлением по собственному на чемодане зубами стучит, внутрь зайти боится, Димон в слезах и соплях вещи собирает, а Игнат пустырник себе прям в рот капает! — Это чё они все натворили? — Снова чё-то спиздили и на кого-то напали. — Из постояльцев? — Фиг знает… — На меня, кажется, — подаю голос впервые, как вернулся. Почти два часа уже прошло… Скоро обед. — Чего? — Егор подходит ближе и тут же меняется в лице, выражая крайнюю степень недоумения. — На тебя? Блондин, которому я просто мотал головой на все вопросы, резко выпрямляется и с грохотом ставит чашку на столик. Он тоже на секунду вскидывает белёсые брови, однако особо удивлённым не выглядит — только головой качает: — Блять, вот Димон уёбок. Ты поэтому такой… зашуганнее, чем обычно? И нога… Это он сделал? — Да там… Долго рассказывать. Они просто… — Решили что-то спизженное на тебя повесить? — заканчивает за меня. Киваю. Даже подбирать слова не пришлось, неужели те двое давно подобным промышляют? — Охуеть! — Егор, раскрыв рот, всё же садится на диван, утолкав не-ангела в середину. — Уже просто на ровном месте? Они ебанутые?! — Ты же знаешь, что да, — без эмоций морщится Дор, обращаясь к нему, а затем снова фокусирует на мне бегающие зрачки: — Но вопрос хороший. Реально с нихуя накинулись, что ли? — Меня горничная провела в подсобку, порыться в потерянных бумажках. Ушла, сказала, чтоб ключ в замке потом оставил. Они мимо проходили, услышали шум… Подумали, что я сам пробрался, тырю швабры и веники. — Короче, почти как в тот раз… — кивает блондин Егору. А я убеждаюсь: если есть «тот» раз, значит, этот — действительно не первый. — И даже… не проверили? — Егор щурит круглые глаза. — Димон отбитый, Лер — припизднутый, — напоминает ему Дор. Он явно этих двоих знает лучше русоволосого. — Им только повод дай. Я ж рассказывал, в прошлом году была уже похожая дичь, когда горничная кошелёк забытый свиснула. Или они свиснули, подкинули, а потом её шантажировали и домогались… А со мной не церемонились. Шантаж точно отсутствовал, да и не домогательства это были. Насилие чистой воды. — Да я помню! — кивает Белый и выглядывает, наклонившись и обогнув Дора, на меня: — Я поэтому и напросился забирать твою Вию, когда узнал, что эти двое едут. Они какой-то нездоровый энтузиазм выражали с самого начала… Может, и с неё чё-то снять успели по дороге, пока спала. Там чё-нибудь ценное было? — Не знаю… — на душе становится чуть легче. Ценное… Серёжки золотые, разве что. Но на них плевать, главное — саму Вию не трогали. — Они ведь её не трогали? — Я наедине их не оставлял… По крайней мере, дольше, чем на минуту. Да и Игнат за ними следил в оба глаза. — Их под его ответственность оставили, — объясняет не-ангел. — После того раза. Хуй знает, зачем, но он, походу, таскает их щас с собой повсюду от греха подальше. На фоне остального происходящего… Входной замок пищит, и оба парня заметно подбираются. Давид, оказавшись внутри, даже не смотрит в нашу сторону. Снимает куртку и, пока вешает её в шкаф, не оборачиваясь, обозначает: — Разошлись все, сводки новостей не будет. Дор с Егором переглядываются и послушно топают к выходу почти на цыпочках, успеваю только взглядом проводить. И уставляюсь Давиду в спину. Мне тоже в спальню по-тихому съебаться?.. Не успеваю встать, как мужчина поворачивается. Смеряет странным взглядом, будто с целью удостовериться, все ли части тела у меня на месте. Приземляется рядом, не сев, а скорее упав. Сидим так минут пять. — Семён… — Давид ожидаемо вздыхает, повернувшись. — Скажи, тебя совсем одного оставлять нельзя? Как себя чувствуешь? Последний вопрос звучит мягче, но видно, что мужчина недоволен настолько же, насколько вымотан. Конечно, как тут не злиться — опять я, проблемный, не дал ему спокойно потрахаться и во что-то вляпался. И так неделю из-за меня не спал… — Хочу домой. Вновь падаю головой к нему на колени, руководствуясь неизвестным внутренним порывом. Будто хочу себя обезопасить — не будет же он ругаться в таком положении, это глупо… Может, всё же что-то вспомню, мало ли. Да и хочется сейчас, чтобы пожалели. Неважно кто. Неважно, насколько искренне и к чему это приведёт. Но Давид не трогает меня. А я не в силах даже чувствовать себя идиотом, напрашиваясь на ласку. Просто лежу. — Я не об этом, — тихо поправляет мужчина. — Тебя врачи осмотрели? Что с ногой? Плечо всё же накрывает большая тёплая ладонь, но не движется. Отгоняю желание самому потереться и свернуться клубком. — Растяжение связок, не страшно. Это меньшее, что сейчас беспокоит. Но и на остальное я не жаловался, не смертельно — не отбил же мне этот мудак ничего. Только вот к лицу снова приливает, и в глазах собирается вода. Откуда, блин, её столько в мужском организме? Карина меньше ревёт! Давид очень невовремя нагибается, чтобы, видимо, убедиться в отсутствии других повреждений. Именно сейчас поразглядывать приспичило! Не моргаю и не дышу, чтобы слёзы не выкатились на штанину главного охранника под щекой. Уверен почему-то, что он почувствует, даже если не увидит. Смотрю на перевёрнутый с моего ракурса столик, на тарелку от бутеров с крошками и две чашки с подсохшей на краях заваркой. Смотрю — и вдруг прошибает: на том же месте стояли какие-то странные посудины! Была доска, были… Свечи! Внезапное воспоминание пробирает насквозь. — Ты там нашёл хотя бы, что искал? — разносится сверху. И ни согласиться, ни головой помотать, чтоб не выдать состояния. Непростая ситуация. Веду плечом, обозначая этим неизвестно что… И тяжёлая рука пропадает. — Верните, — выходит чересчур требовательно и с обидой, даже мной самим не понятой. Просто стрёмно теперь, когда не знаю, где его руки! Ещё и шмыг сдержать не выходит. На вопрос решаю не отвечать. Молчу я убедительнее, чем вру. Давид заносит надо мной пальцы и то ли примеряется, то ли решается. Опускает туда же, где от исчезновения ладони уже начало неприятно холодить нагретое место. — Семён, — продолжает осторожничать даже интонацией. Проходит мягким круговым движением и едва-едва касается шеи большим пальцем, от чего по позвонкам меж крыльев проносится табун мурашек. Неприятных мурашек. Живот скручивает, но стараюсь не подавать виду — догадается же, что я вспомнил, не тупой. Ещё и за реакцией моей следит внимательно и неотрывно, от чего сморгнуть сырость из глаз и остаться невозмутимым ещё труднее. — Во-первых, я точно должен извиниться. Не уследил, и… Права Собко, херово я справляюсь с обязанностями. Во-вторых… Врать не буду, это всё ужасно не вовремя, и мне сейчас совсем не до скандалов и разборок, но, думаю, ты и сам хотел бы обойтись без огласки. Последствия этим двоим я уже обеспечил, так что если надумаешь писать заявление… — Что вы сделали? — перебиваю, проглотив слёзы. Над привлечением полиции даже думать не буду, он же знает. Не выдержу больше. — Заставил друг на друге демонстрировать, что они сделали с тобой. Один от страха во всём признался, завтра уедет и будет пару лет кредит за расторжение контракта выплачивать. Второй, тот, что тебя… В общем, планировал молчать до последнего, но рассказал в итоге больше, чем первый. — Это каким образом? — Я не сторонник… физических методов, если вопрос в этом. Но на мозги повоздействовал. Хотя больно ему тоже было, когда пытался сбежать: пальцы окном придавил, потом ещё не в ту сторону створку толкнул… Перелом, думаю. Злорадный смешок вырывается против воли, тело вздрагивает, и ладонь Давида вновь пропадает. Автоматически тянусь поймать и вернуть — панический какой-то импульс, словно ремень безопасности на экстремальном аттракционе исчез, — но вовремя торможу. А сверху разносится признание: — Мне страшно тебя трогать. — Сейчас или вообще? — Вообще, но сейчас особенно. Боюсь не туда нажать и вызвать не ту реакцию, — явно подбирает слова. Догадаться несложно: — «Не ту» — это одну конкретную? Боитесь, что я снова провалюсь и начну покушаться на… ваши застёжки? Давид усмехается моей формулировке, но кивает — вижу боковым зрением. — У меня сейчас и застёжек нет, это вдвойне заставляет нервничать, — шутит, но я не могу пропустить мысль, как легко эти штаны на завязках снимаются. И ткань тонкая. Была ещё прохладной после улицы, а сейчас я ухом чувствую горячее бедро. — Я понимаю, что служу для тебя какой-то… триггерной фигурой, но мне, честно, хотелось бы избежать подобного влияния, раз уж мы в одной лодке. В одной лодке. Никогда это выражение не звучит, как надо, всегда заставляет раздумывать и сомневаться. — Я не могу это контролировать, вы же в курсе. — Но могу я. Себя. Исключить определённые вещи, пока мы вынуждены сосуществовать в одном пространстве. Мне бы только знать, какие. Конечно, предлагает мне самому выдать все свои слабые стороны. Даже смешно. — А если я попрошу вообще со мной не разговаривать и в комнату не заходить? Вы мне доверяете? Сам не знаю, зачем интересуюсь так в лоб. Но о доверии ведь и речи быть не может — мы знакомы неделю и максимум резких выпадов друг от друга перестали опасаться. И если Давид, что подозрительно долго думает, скажет «да»… По откровенной лжи всё сразу станет ясно. Можно будет перечеркнуть крупицы выстроенного взаимопонимания. — Нет, — твёрдо отвечает мужчина. — И ты мне тоже, но что это меняет? В нашей ситуации отсутствие взаимных подозрений — уже роскошь. Роскошь, ага. И я не могу её себе позволить.