Salvatio Damnatorum

Этот вкус чая я ещё не пробовал. Не могу идентифицировать, правда… Похоже на чабрец. Пряный, будто бы с добавлением цветочного нектара. Может, из-за бутонов на упаковке так кажется? Вкусно. Давид мельтешит возле маленькой кухни, заваривает себе тоже. Садится рядом. — Держи, — протягивает мне… киндер-сюрприз. И, кажется, на шоколадное яйцо в разноцветной фольге я кошусь с ещё большим неверием, чем на ребёнка утром и найденный после завтрака браслет. Так, что, глядя на мою реакцию, мужчина даже осторожно отводит от меня руку чуть дальше, словно от напуганного котёнка. — Мне? — озвучиваю тупой вопрос. — Зачем? Давид лишь пожимает плечами: — Не хочешь — как хочешь. Сам слопаю… — Нет! — быстро и не задумываясь, выхватываю сладость из чужой ладони. Даже едва не валюсь с дивана, вовремя уперевшись свободной рукой в серую обивку. — Я буду! Просто… почему мне? Бросаю взгляд на неплотно прикрытую дверь в спальню мужчины, где спит как бы… настоящий ребёнок. Тихий час после обеда. Не особо тихий, правда, — бубнёж мультиков и отсюда слышно. — Дор принёс, — вздыхает Давид. — А Юле молочный шоколад нельзя. Киндер в руке вмиг теряет привлекательность. Поправляю очки и неловко тереблю цветную обёртку, понимая, что сожрать это теперь всё равно придётся. Глупо ведь отказываться, когда чуть ли вместе с пальцем главного охранника зубами не сцапал… И возвращаюсь к актуальной теме, раз уж снова зашла речь: — Вы прямо уверены, что это он? — А у тебя есть другие варианты? — Давид хмуро отпивает чай. — Сам говоришь, без присмотра по твоей комнате больше никто не шастал. Уборка, он… и я. Последняя горничная только из отпуска — её отметаем. Меня ты насколько подозреваешь в процентном соотношении? — Не подозреваю, — бурчу, соскабливая ногтями фольгу с яйца. Правда не подозреваю. Глупо, наверно, учитывая обстоятельства… Но версия, что это Давид спёр мою страшненькую бижутерию, увлечённо искал вместе со мной, а потом просто подкинул обратно, — совсем смешная. Ему ведь просто незачем. Но и Дору, вроде как, незачем… — Он с Игнатом уехал, сбежать не должен, — мужчина и сам продолжает размышлять. — Вернутся вечером. Не-ангел сразу после моего возвращения утром укатил в город и — совпадение ли? — не берёт трубки. Совпадений вообще-то дохрена… Потерянная им карта теперь не единственный спорный момент, связанный с тем ночным происшествием. Магическим образом возникший после его прихода браслет, то, как он вчера без раздумий первым вышел в окно. Ещё и просился ко мне в ванную недавно… В зеркальце, блин, посмотреться! Может, тогда и хотел подкинуть, просто не успел из-за внезапного возвращения Давида? — Почему у вас нет зеркала? — решаю уточнить, пока мысль не ускользнула. — Есть небольшое на подставке, — мужчина приподнимает бровь, оторвав от напитка покрасневшие губы. — В ванной — повредили, когда вешали, поэтому так и не повесили. Кафелем любуюсь, пока зубы чищу… Я, кстати, не припомню, чтобы ты заходил ко мне на экскурсию. — Я не заходил! — уверяю, чуть не расплескав свой чай. И снова вздрагиваю крыльями, осыпая спинку дивана пухом. — Это Дор говорил… Если это всё-таки он у нас ночью был, то… зачем так сложно? Мог просто прийти, когда меня нет, как сегодня, а не сидеть в шкафу. Давид кивает, стряхнув перо с рукава футболки: — Согласен, вопросов не убавилось. Я вообще никогда не замечал за ним ни клептомании, ни особой любви к пряткам. Молчим несколько минут, пока на фоне из спальни играет мелодичная детская песенка. Очередная десятиминутная серия закончилась… — Вы обещали про неё рассказать… — напоминаю вполголоса, мотнув головой на звук. Давид устраивается поудобнее, смотрит на меня как-то оценивающе… — Я обещал ответить на вопросы. — Ну… откуда она взялась? Не то чтобы я не знаю, откуда берутся дети… Но, блять, в случае с главным охранником «нашли в капусте» звучит убедительнее реальных биологических процессов. Не похож он на семьянина-вахтовика! И на разведёнку не тянет — слишком хорошие отношения у него с этой… девочкой. — Аист принёс, — фыркает Давид, потешаясь моей формулировке. — Прямиком в один из роддомов Подмосковья, в руки одной хорошей женщине. — Я… — становится ужасно неловко напрашиваться на рассказы о личной жизни. — В более широком смысле… — Я понял, — Давид наклоняет голову набок, улыбнувшись моему смятению. — Мы с её матерью никогда вместе не жили, она… как бы это сказать? В общем, мы знакомы с самого детства, соседями были. Наши родители неплохо общались и даже после переезда сохранили контакт, так что мы продолжали изредка видеться и в осознанном возрасте, а сблизились в студенчестве, когда Анна решила получать магистерскую степень в моём универе. Ещё через пару лет, когда я проходил переквалификацию, а она уже была с головой в науке и трудилась на кафедре в институте Ваара, её коллега пригласила нас поучаствовать в каком-то проекте на репродуктивную совместимость. Там и выяснилось, что у нас будут охренеть какие здоровые дети. — И вы типа… решили их завести? — спрашиваю, когда пауза затягивается. — Просто из-за исследования? — Не только и не сразу, разумеется, — морщится Давид, придавшись каким-то своим воспоминаниям, и его выгнутая переносица покрывается складочками. — Сначала это было абстрактным вариантом на будущее: сравнили планы, прикинули сроки. Анна была категорично настроена родить до тридцати пяти, я — не то чтобы мечтал о детях, но против никогда не был. Все вокруг, включая родителей, вечно твердили, как глупо с моими данными отказываться от продолжения рода — может, это дало свои плоды. Аня тоже моё здоровье выделяла как неоспоримый плюс сверх того, что я «и не глупый, и лицом ничего». Отвожу глаза, чтобы не пялиться в упор… «Ничего»? Охренеть стандарты у этой Анны. Даже из тех мужиков за тридцать, что я видел… по пальцам можно пересчитать, кого из них спасают деньги — у половины в этом возрасте уже ботокс, пересаженные волосы и спиленные зубы под винирами, а толку никакого. Тут Давиду явно и без небесного иммунитета повезло. Таким, как он, идёт стареть: всего-то перестают разглаживаться мимические морщины да появляется благородная серебристая седина на висках. Но выбирать отца для будущего ребёнка таким образом… — Всё равно странная причина, — додумываю вслух. — Потому что не главная, — Давид понижает голос. — Так уж вышло — у того, кого не привлекают женщины, и той, кого не привлекает вообще никто, вариантов, мягко говоря, не разбежишься. При ином раскладе каждому из нас пришлось бы искать для этих целей постороннего человека, так что решение было более чем взаимовыгодным. Мы убили этим двух зайцев сразу: Аня обрела долгожданное материнское счастье благодаря ЭКО и без надобности тратить время на поиски донора или — что страшнее — терпеть ненужного мужа, а я подарил родителям любимую внучку и с чистой совестью участвую в её воспитании дистанционно. Все счастливы. Давид устало, но искренне улыбается, а мне становится внезапно легче. И это пугает. Так ведь… неправильно? Как это вообще, блин, называется — ребёнок по расчёту? — Это… необычно, — пытаюсь подобрать слова. Расправляюсь, наконец, с киндером, избавив яйцо от блестящей обёртки и разделив на две шоколадные части. — Поделишься чуть-чуть? — Давид спрашивает немного виновато, отхлебнув чай. Протягиваю ему ту половину, что немного раскрошилась, когда я вытащил пластмассовый желток с игрушкой, и молочно-белые осколки попали во вторую. — Я руки, правда, только вымыл, давай сразу в рот… Мешкаюсь, но осторожно подношу киндер к его губам. Жду, пока обхватит зубами… Руки, горячие от чая и действительно испачканные растаявшим шоколадом, потряхивает, однако благодарный кивок заставляет улыбнуться. — Вы не жалеете? — Нет, совсем. Могу даже сказать, что недооценивал силу отцовских чувств. Первые полгода я жил с ними, и даже бессонные ночи с бесконечными пелёнками не пугали. — И вам не страшно было? Их оставлять? — Когда съехал… Первую неделю мне мерещился детский плач, — признаётся мужчина, с тихим стуком опуская чашку на столик. — Но всё было оговорено, я знал, на что иду, и в Аню верил. Немало женщин рожают «для себя» и справляются совсем без поддержки. От этих слов внутри, на уровне желудка, зарождается неприятное жжение и поднимается к горлу. Слишком просто он об этом говорит. Слишком… — Моя мать не очень-то справилась, — выпаливаю против воли. Глупо винить её, но даже бабушка нет-нет да высказывала, какая непутёвая и безответственная у неё дочь. Поведала однажды, что, узнав, как та залетела хрен знает от кого и повторила её судьбу, хотела отправить на аборт. Боялась, что если мама — рогатая, с когтями и «мерзкими крыльями», — тоже спуталась с адским, как дед, созданием, то родится совсем уродец. Родился я, в перьях. Но маме было на это плевать. Давид, не стесняясь, заглядывает своими чёрными глазами мне в лицо. Делаю глоток чая, чтобы линзы очков стали мутными от пара. — Не расскажешь? — не даёт соскочить и спрятаться. — Она сбежала, когда я пошёл в третий класс. Бросила меня с бабушкой, — тупо излагать всё настолько краткими фактами после повествования Давида, но… Блять, да нечего больше рассказывать! Мамы в моей жизни просто не было, даже когда была. — Отца я не знаю, уже говорил. Даже не в курсе, полукровка он или из этих… — поднимаю глаза к небу. — Наверно, поэтому я вырос таким. Голос очередной раз предательски дрожит, а шоколад не лезет в горло. — Каким — «таким»? — Давид как чувствует, блин, мою слабость! Опять смотрит в упор. — Это, может, и сформировало твоё… сложное положение, но не тебя как человека. — А в чём отличие? — сиплю в чашку, едва её удерживая. — Из-за положения я и стал… тем, кем стал. Пошёл себя продавать. — Это не было твоим выбором, даже если так кажется. — Мне и не кажется. Бабушка болела, у меня не было других вариантов. — Винишь себя, что не смог вовремя уйти? — Нет, — мотаю головой и делаю паузу, потому что говорить снова не получается — горло сжимает спазмом. — Что даже не пытался. Когда она умерла, я… я просто продолжал. Был вещью и не хотел выбираться. И так до сих пор. Я… как будто не я, и… Перехожу совсем на шёпот, порываясь сжать чашку так, чтобы раскололась. Лопнула в руках. Кажется, что иначе сам сейчас покроюсь трещинами. — Семён, во-первых, у вещей нет мозгов, — Давид накрывает мои пальцы и помогает поставить ни в чём не повинную посуду. — Они к такой рефлексии не склонны. Всё не наладится по щелчку, это — во-вторых. Ты уже не там, первый шаг сделан. Открывай. В воздух передо мной поднимается жёлтый контейнер из шоколадного яйца.