Salvatio Damnatorum

— Я пойду с вами! — рука вцепляется в гладкий рукав пуховика. Сзади оттаскивают за оба плеча сразу, Давид застегивается на ходу и порывается к выходу, за чем сразу же следует детский крик: — Папа, ты куда?! Мужчина оборачивается с таким спокойным и благодушным лицом, будто не матерился сквозь зубы минуту назад. — Я скоро вернусь, котёнок, не переживай. Посидишь снова с Семёном, дядя Игнат здесь останется… — Я не буду здесь сидеть! — повышаю голос. Какого хрена меня игнорируют?! Дыхание прерывается от подскочившего пульса: — Карина… она… — Отставить истерику, — басистый голос за плечом заставляет вздрогнуть. — Сядь. — Вы не можете меня тут закрыть! — уже ору в спину главного охранника, выкручиваясь из рук этого Игната. — Ладно, — соглашается вдруг Давид, и в его взгляде мелькает тревога… направленная, естественно, не на меня, а в сторону напуганной девочки. Ловлю взгляд лишь на долю секунды, когда он кивает мне за спину. Чужая широкая рука на плече вздрагивает и исчезает. Точно этому лысому мужику мысленное послание прилетело, в прошлый раз не показалось. Выхожу за Давидом в кромешную тьму. Хоть глаз выколи — ничего не видно, кроме тоненькой полоски-подсветки замка. Мужчина включает фонарик и меняет режим, рассеивая свет по узкому коридору. Луч создаёт округлый свод, из-за чего кажется, будто мы в пещере, и подчёркнутые светом неровности серых стен это чувство только подкрепляют. — Семён, — свет устремляется прямо на меня. Не выше уровня пояса, но глаза всё равно слепит. — Сейчас тебя к ней никто не пустит, даже не надейся. — Я должен её увидеть! — Увидишь потом. — Когда, блять, «потом»? Сами сказали, что её в изолятор посадить хотят, если… — Так, я сейчас обратно тебя отправлю, — предупреждает Давид, кивая на блестящие очертания нашей двери. Ничего не остаётся, кроме как послушно заткнуться и последовать за ним. Выходим на улицу, где горит только два фонаря, работающих от резервного питания: у здания с основным входом на территорию и возле научного блока. Вокруг всё туманными контурами врастает в синеватый, размазанный меж этих двух огней градиентом к центру площади снег. Ночное пасмурное небо в нём почти не отражается, а стены станции посреди периметра выглядят совсем призрачными, словно мираж. Да, в нормальном состоянии от такой обстановки захватило бы дух, но сейчас только добавляет тревоги и потерянности. — Почему вы не думаете, что ей ту же хрень куда-нибудь подмешали? — спрашиваю Давида, спохватившись уже к концу пути. Слишком уж широкие у него шаги. — Потому что «та же хрень» не содержит опиатов. — Значит, это что-то другое! Она не могла сама… — Слушай, — мужчина оборачивается, не доходя нескольких метров до крыльца, — не ты мне рассказывал, что она из вас самая зависимая? Тут нечему удивляться. Давид выразительно сверкает чёрными глазами и останавливается, ожидая новых препирательств. Но возразить мне нечего. Это ведь правда, Карину даже деньги интересовали исключительно в эквиваленте запрещённых веществ. Под конец, прямо перед тем как нас вытащили, Герман во время очередной её истерики угрожал, что так и будет всем нам платить, посмотрит, от чего сдохнем раньше — от истощения или передоза. Да, употребляли все. Изначально нас заставляли перед некоторыми «встречами» или праздниками, чтобы было проще. Ровно до тех пор, пока это не стало крючком. Для каждого по-разному, но… глупо отрицать зависимость. Карину приходилось контролировать — она была готова унижаться как угодно, чтобы получить желаемое, и иногда совсем слетала с катушек. Как и Костя, терявший, к тому же, под кайфом «товарный вид» и способность работать, из-за чего ему позволяли меньше и даже вкрутили сетку на общем балконе, чтобы не сиганул оттуда во второй раз. Мы с Вией держали себя в рамках, но не отказывались. Сложно сказать, как это на меня повлияло. Наверное, два года — не самый солидный стаж, чтобы окончательно потерять мозги. Да и я старался не увлечься: как из-за бабушки, так и потому, что меня с детства пугало изменённое сознание, и я всегда ощущал себя больше отравленным, чем окрылённым. А ломка… Видимо, мне всё это время настолько хреново, что я просто не отличаю, от чего именно. Каждую секунду хреново. Не замечаю, как добираемся до ресепшна и сворачиваем к лестнице. Но не поднимаемся. — Сиди здесь, — Давид кивает мне на кресло. Плюхаюсь без вопросов — по выражению лица понимаю, что никто со мной спорить не будет. С освещением здесь тоже негусто… Горят светильники возле выходов и над пустующей сейчас стойкой, а все остальные углы съедены тьмой. Впиваюсь взглядом в неприметную дверь возле ступенек, за которой скрылся Давид, и откуда выходит незнакомый мужчина в камуфляже и медсестра. Оба подозрительно косятся на меня и поднимаются на второй этаж. Шушукаются. Что, думают, я тоже чем-то обдолбался? Сука. Прикрываю глаза и пытаюсь нормально вдохнуть… Ебанутая, какая же она ебанутая! Ненавижу. Я с первого дня её ненавижу. С тех пор как она помогла мне смыть кровь от осколка — Герман тогда заставил собирать разбитый бокал руками, — и решила, что после этого я о ней тоже должен переживать. И я переживаю, по-настоящему переживаю, хотя Карина мне, нахер, никто. Всё, абсолютно всё, что я о ней знаю, — я знаю против своей воли, потому что выслушивал пьяные вопли два ёбаных года! Знаю, что она сбежала из дома ещё в седьмом классе, связавшись с плохой компанией. Что над ней издевались из-за крыльев в школе, а отец запрещал удалять их, хотя деньги были. За это она его ненавидела. Как и мать-демоницу, которая «наградила» её этим уродством. Последнее делало девушку изгоем даже среди таких, как она, ведь детей от небесных женщин несравнимо меньше… — А чё случилось? — раздаётся позади знакомый голос. Оборачиваюсь, и привычно взъерошенные русые волосы заставляют выдохнуть от облегчения. — Карина пыталась угнать чью-то машину, — отвечаю без особого выражения. Шок уже прошёл. — Нифига себе… А нафига? — Она была не в адеквате! Давид думает, что она сама что-то приняла… Но каким образом? Здесь же… она здесь никого не знает! Сюда вообще реально что-то пронести? — Да запросто, мы ж не военная база, — вздыхает русоволосый. — Через горничных, через нас… контрактников, в смысле. Большинство, конечно, алкашку в основном возит за чисто символическую плату, но некоторые… Типа Сани с Лерычем… — Ясно. Отворачиваюсь в сторону. На что я вообще надеялся? Это же почти элитный санаторий, всё в порядке вещей. Но я всё равно не верю. — Кхм, — покашливает Егор, возвращая внимание, — а Дора ты не видел? Я, вообще, его тут ищу… Вопрос ставит в тупик, потому что про не-ангела я со всем этим… забыл. Не озадачился даже, когда этот широкоплечий Игнат к нам пожаловал. А они ведь вместе уезжали в город! — Наверное, его Давид тоже где-нибудь закрыл, — предполагаю вслух. — Закрыл? — Белый приподнимает бровь, сощурив круглые глаза. — Он чё, опять где-то накосячить успел? — А ты не в курсе? — О чём? Устало прикрываю глаза. Ну да, вряд ли главный охранник решил с ним поделиться подозрениями насчёт своего… любовника? Не особо подходящее слово, но другого подобрать не могу. Он русоволосого скорее сообщником сочтёт, они же не разлей вода. — О браслете, — выдыхаю, на всякий случай не вдаваясь в подробности. — Не хочу сейчас рассказывать. Егор озадаченно хмурится: — Браслете? Это который ваша Вия передала? Он чё, его посеял? Вия? — Что? Передала? — Ну, я ей книжку обещал, занёс перед завтраком и нашёл возле второй койки в палате цепочку. Она сказала, это ты обронил, и просила передать… — Что? — снова повторяю, как невменяемый. — Реально просила, ты не думай! Я прям перед этим поделился, что к вам за бланками собираюсь — я ж должен был вместо этого дебила ехать. Но там запчасти снова привезли, Лёха, который разгружать должен, слёг с температурой, а я шарю уже, чё куда складывать… Вот и пришлось жрать в темпе вальса и бежать, к вам Дора отправили. Я ему браслет и передал. Так тараторит, что думать не успеваю. Дора отправили… передал… То есть… — Браслет был у Вии? И как это, блять, вообще возможно?! Я его отсутствие обнаружил ещё до того, как впервые пришёл к ней в палату… Она в тот день даже не вернулась из реанимации! Егор кивает, а я рывком поднимаюсь. Не могу больше жить в этом бредовом кошмаре, просто не могу! Направляюсь к выходу, на ходу вылавливая мысль, что нужно достать карту, прикладываю её к турникету и… Сердце бешено колотится при виде раскинутого на тысячи километров снежного полотна и едва различимой на нём сероватой колеи от шин, устремлённой вдаль. Прямо к дымчатой линии горизонта… Делаю шаг вперёд. Затем второй. Ледяные пальцы касаются ладони, дрожа, а морозный воздух обжигает лёгкие. Я на свободе.