Salvatio Damnatorum

Холодновато. Понимаю, что онемевшие пальцы ног и рук начинает неприятно ломить от любого, даже самого маленького движения. Засохшие — точнее, замёрзшие — слёзы на щеках остро стягивают кожу, от чего лицо не просто щиплет, а невыносимо дерёт морозом. Ветер завывает и почти убаюкивает, просачиваясь под затянутый капюшон и норовя пробраться в уши. Под ногами метёт. Огни станции всё ещё видно, но я уже заебался шагать — в носу от ледяного воздуха жжётся, как от нашатыря в поезде, а ловить ртом снежинки становится всё тяжелее. Уверен, что заболею. Сразу, как согреюсь, одолеет слабость, поднимется температура, и воспалённое горло даст о себе знать. Если согреюсь… Мозги уже час назад — или больше? — проветрились, и я понял, что хрен знает, вообще-то, куда иду. И зачем. До города пешком не дотяну точно, тут сутки без продыха маршировать. Рожа раньше обветрится и отвалится. Но возвращаться тоже не горю желанием. Нет, придётся, конечно, когда станет совсем невыносимо, куда я ещё денусь? Доползу как-нибудь. Скажу, что ходил гулять, хотя кому до меня будет дело? Если не слягу с воспалением… Хотя и так врачи со мной будут возиться лишь по той причине, что меня некуда выкинуть. Только Вию расстраивать не хочется… Как и втягивать во всю происходящую здесь хрень. Теперь придётся, Давид к ней точно с вопросами прилипнет. Попросить его ничего ей не рассказывать про путешествия моей дурацкой цепочки? Будто он станет меня слушать… Очень остро сейчас ощущаю, что никому не нужен. Глупо. Так ждал этого, а теперь свобода кажется новой тюрьмой. Зачем меня вообще сюда привезли? Оставили бы в Краснодаре — было бы легче. Пришлось бы выживать: сначала была бы страшненькая государственная больничка с жёлтыми скрипучими матрасами и осыпающейся отовсюду штукатуркой, потом, наверно, маленькое и душное отделение полиции, какой-нибудь социальный центр на время, пока разбираюсь с квартирой и нормальной работой. Это если бы мне повезло, и никто из особо влиятельных клиентов охоту не устроил. Никаких загадок — мне бы вообще думать некогда было… Или совсем не пришлось, прибили бы раньше. По крайней мере, было бы точно теплее… Уже зубы начинают стучать! Слёзы кристаллизуются прямо в уголках глаз и режут, ресницы слиплись от инея. Хочется лечь посреди дороги. Что-то внезапно заставляет отвлечься от безрадостных мыслей, и я вижу, как на плохо утрамбованном снегу вырастает, всё ярче светясь по контуру, моя тень… И только после этого обращаю внимание на пробившийся сквозь капюшон звук: глухой мотор. Не успеваю выдохнуть, что не придётся преодолевать обратный путь на своих негнущихся двоих, как уже в следующую секунду моё ватное переохлаждённое тело двое парней грубо заталкивают в автомобиль. В тёплый автомобиль. Настолько, что глаза начинают слипаться, как только я опускаюсь на мягкое сиденье. — Ты, пацан, бестолочь малолетняя, — уставший низкий голос, по которому узнаю широкого Игната за рулём. — Нашёлся хоть, слава Богу. Ох, приедем щас — Давид тебе уши-то надерёт… Проваливаюсь в дрёму. Неприятную и лихорадочную, ведь тело по инерции продолжает трястись и не хочет расслабляться, в то время как мысли уже становятся невнятными картинками. Достают из машины меня так же резко, не церемонясь. Заводят на территорию, где я с непривычки щурюсь от обилия починенного света, провожают до апартаментов и отдают главному охраннику прямо в руки. Буквально — до этого Игнат за плечо придерживал, теперь Давид. — Семён, тебе внимания не хватает? — спрашивает мужчина, когда мы остаёмся одни. Почему-то почти шёпотом… А, точно. Юля, наверно, уже спит. — Что это за выходки? Я молча снимаю и вешаю куртку в шкаф. Едва не роняю — в задубевшие пальцы возвращается кровь, и руки от каждого движения болезненно гудят. Лицо тоже горит. Однозначно останутся какие-то следы переохлаждения… — Я с кем разговариваю? — Давид обращается ко мне снова, когда уже разворачиваюсь в свою комнату. И опять за плечо. Скоро нервный тик будет! Сбрасываю его руку, глядя вниз: на свои тёмно-серые носки с дырочкой на большом пальце, на его чёрные и целые, сунутые в резиновые тапки. Хорошие тапки с каким-то аккуратным логотипом спортивного бренда, а не те привычные глазу, что продают на рынке. — Я спать, — обозначаю, отвиснув. А мужчина огорошивает новой неприятной вестью: — Подъём завтра в шесть, поедешь с Игнатом в город на МРТ. — Я не хочу. — Через не хочу, — главный охранник явно раздражён и сюсюкаться со мной не хочет, но сейчас это более чем взаимно. — Тебя конкретно Игнат чем-то не устраивает? Злишься, что он про тебя забыл, когда вас оформляли? — Нет, он мне просто не нравится, — бурчу честно, даже не задумываясь. Неприятный тип, ведёт себя слишком… по-свойски. Напоминает маминого мужика, который, впервые увидев меня плачущего на бабушкином отпевании, решил выдать пару отеческих наставлений. — Обещал, что вы мне уши надерёте. Давид хмыкает, делает шаг навстречу и… реально, блять, берёт меня за ухо! Даже сообразить ничего не успеваю… — Как-нибудь в другой раз, — потирает раковину меж пальцев и почти сразу отпускает, оставляя необычное, тёплое покалывание. Вновь убирает одним взглядом выбившийся волос с моего лба, прям как в первую нашу встречу. — Они и так у тебя сегодня чуть не отмёрзли. Глаза вдруг ловят родинку на шее прямо передо мной. Бегут ниже — по ровным плечам, впадинке над ключицами, что прячутся за ребристым вырезом футболки… Скрытое тонкой тканью крепкое тело. Руки поперёк груди, запястья, что раза в два шире, чем у меня, крупные косточки, кисти со вспухшими венами. Сильные. Горячие. Могут прямо сейчас прижать меня к стене, да хоть снова сдавить плечо до синяков или потянуть за ухо — на этот раз крепко, обжигающе… Вздрагиваю. Миную дверной проём и слабо хлопаю дверью, на сколько хватает сил. Падаю на кровать, не расправляя. Хочется просто завыть. Поворачиваюсь на бок и силюсь отвлечься от пульсирующего в глотке желания порыдать, но пара горячих слезинок всё же скатывается, неприятно огибая переносицу. Естественно, именно в этот момент раздаётся стук в дверь за спиной и шаги. Матрас рядом прогибается под чужим весом. — Эй, — на этот раз Давид не трогает ни руками, ни телекинезом. Лишь нависает надо мной, пытаясь заглянуть в лицо. — Ты так не согреешься, раздевайся и дуй в душ. Главное — не горячий. Мотаю головой. Мне лежать-то тяжело, не то что мыться. Да, тело всё ещё дрожит, и мне, наверно, никогда раньше такой агонии от холода ощущать не доводилось, но кровь уже циркулирует быстрее… К утру полегчает, если я всё же не успел простыть. — Семён, не спорь, — мужчина берёт и рывком перекатывает меня на спину, заставляя поморщиться — крылья поджать не успеваю. Тянется к лицу и бережно убирает двумя пальцами пёрышко, что приклеилось к липкой щеке. Затем встаёт. Собирается выйти, но оборачивается у двери: — Ты ведь снова не ужинал. Голодный? — Нет. Вообще-то да, но желудок неприятно сжимается от одного упоминания пищи. Ещё тошноты мне не хватало… Потерплю до утра. — Я проверю Юлю и чай тебе сделаю, так что давай побыстрее. — Можете просто включить чайник, я сам попью, — упрямо укладываюсь на другой бок, щекой на подушку. Ничего я не хочу. — Потом. Вы про браслет уже знаете? Просто перевожу тему, чтобы отстал. Мне уже плевать. — О том, что эти балбесы нашли его у твоей подружки? Уже знаю, она подтвердила. И, если тебе интересно, как он оказался на подоконнике: Юля утром заигралась, забежала сюда и начала скакать на твоей кровати, а Дор из карманов всё выгреб, чтоб её ловить, — мужчина монотонно пересказывает очередную невероятную цепочку случайностей. Да, меня тоже уже не удивляет. — Вставай давай, а то я не дождусь и раньше тебя вырублюсь... — Чего не дождётесь? — нахожу даже силы вопросительно нахмуриться. Мужчина вздыхает и ведёт носом в сторону так, будто всё очевидно: — Тебя, Семён. — Зачем? Чаем поить? Я, может, мозги отморозил, но не конечности. Уж пакетик в кружку кинуть сил точно как-нибудь наскребу. — Спать буду укладывать. Выдыхаю смешок и даже крыльями за спиной хлопаю, однако Давид не торопиться признаваться в несерьёзности. — Колыбельную мне споёте? — не могу не выразить скептицизма в затянувшемся молчании. Он же скорее снотворное мне с чаем скормит! — Ложкой снег мешая… Ночь идёт большая… — Давид и правда начинает петь! Тихо и не очень мелодично… — Не надо, мне не три года! — перебиваю его, сдерживая сбивчивую… улыбку? Ещё и улыбаюсь. Ебаный абсурд… Я и так едва держусь за здравый рассудок, а он! — Сам предложил, — мужчина явно веселится, разводя руками. И добавляет, когда я всё же медленно сажусь на кровати, комкаю карамельное покрывало и жмурюсь от света лампы: — Колыбельные для младенцев, для трёхлеток уже перебор. Юлю вообще достаточно укрыть одеялком и чмокнуть в лоб. — Меня тоже достаточно! — выпаливаю раньше, чем вообще успеваю задуматься. Стоп. Это… Это что я ему ещё предложил?! Спешно удаляюсь к ванной, прикидывая, успею ли набрать достаточно воды, чтобы утопиться, пока этот молодой папаша не хватится. Ускориться почти до прыжка заставляет смешок в спину: — Буду иметь в виду.