Salvatio Damnatorum

— Где Карина? — спрашиваю, ещё даже дверь за мной щёлкнуть не успевает. Поздновато спохватился, понимаю, но на завтраке не только её ожидаемо не было — вообще ни одного знакомого лица. Разве что та большая рогатая женщина мне улыбнулась, которую я чисто случайно запомнил. — В изоляторе сидит, её прокапать должны. Я всё узнаю перед отъездом, разбираться без меня не будут… Ответ небрежный, но оно и видно — Давид занят. Следит, чтобы Юля исправно жевала не очень-то приятную перловку, а сам стучит по клавишам ноутбука, параллельно перебирая какие-то бумажки. Отправлять меня со своим Игнатом в Воркуту ни свет ни заря он передумал… Сжалился и дал выспаться, чтобы я совсем не зачах, видимо. Только вот теперь мне предстоит ехать с ним и его дочерью на вокзал — сплавлять девочку обратно матери, — после чего мужчина сам за ручку меня отведёт на эту ебучую томографию. И я в душе не чаю, насколько это всё странно. Вроде и подозрительно, что он продолжает со мной носиться, как со своим вторым дитём, а вроде даже немного совестно… Хотя я, вообще-то, его не заставляю. Но сейчас я больше благодарен. Уверен, это последствия вчерашней «прогулки» не заставили себя ждать, и у меня просто отмёрзли мозги — всё утро едва понимаю чужую речь и мучительно долго соображаю, чего от меня хотят. Теперь-то, конечно, дикостью кажется, что я пёрся полтора часа вникуда по темноте и снегу… Удивительно, что умудрился отделаться только туго работающей башкой и слабостью во всём теле. И красными звёздочками обморожения на щеках. И колючим дискомфортом в миндалинах, который не прошёл даже после тёплого питья. А может, дело в том, что до моего лба губы главного охранника вчера всё же добрались. Ну ладно, до воздуха в миллиметре от моего лба, однозначно в шутку — никакого другого подтекста не было, но… Именно это и подкупает. К тому же искал он меня вчера всерьёз. Всю станцию на уши поднял, потому что Егор про меня забыл… Мощно забыл — даже имя, что уж говорить о том, когда и где мы виделись. Восстановил события, только когда они по камерам смотрели, как я сбегаю… А Давид объяснил это тем, что меня, вероятно, настолько сильно захлестнули эмоции во время ухода, что я неосознанно выкрутил свою эту суперспособность на доступный максимум. — Чай будешь? — спрашивает мужчина, и я только сейчас замечаю на себе его пристальный взгляд. Ну да, я же так и застыл на пороге, сняв один ботинок. И нихрена не ответил… Говорю же, ничего сейчас в черепушке не шевелится! Юля пользуется тем, что фокус внимания папаши окончательно с неё сместился, и размазывает кашу по тарелке. Будто втереть в керамическое донышко хочет, чтобы её стало меньше… — Да, — киваю, разуваюсь до конца, наступив на мокрую замшевую пятку, и приземляюсь на диван рядом с девочкой. — Можно… как вчера? С лимоном и мятой. Бабушка поила точно таким же, когда я болел, только со смородиновыми листьями. А если я умудрялся простыть летом, когда мы перебирались в дом, то она заваривала его на живом огне в маленьком алюминиевом чайнике, который был жив ещё со времен её студенческих походов, хоть и насквозь прокоптился. — Можно, — кивает Давид в ответ. А затем обращается к дочери, которая очень уж печально сопит над остатками перловки: — Ну что ты, совсем больше не хочешь? — Папа, ну она невку-у-усная… Ни капельки! — Ладно, раз уж ни капельки… Иди рисуй дальше. Время до обеда пролетает спокойно. Навещаю Вию и, в очередной раз поговорив с ней ни о чём, выясняю, что браслет оказался у неё ночью. Иду на неврологическое обследование, где уже мельком знакомая врачиха лупит мне по коленям молоточком и заставляет с закрытыми глазами тыкать пальцем в нос, захожу за лекарствами, добираюсь до столовой… В этот раз за белыми столиками почти никого, ведь время далеко не обеденное — одному мне велено перекусить перед дорогой. Быстро ем суп с фрикадельками, запиваю ароматным яблочным компотом и возвращаюсь в свой 11-А — собирать в поездку свои немногочисленные вещи… Охренеть какие немногочисленные. Одни таблетки и бутылка воды, которые мне и сложить-то некуда, так что приходится отдавать Давиду, в его рюкзак. — Ну не вертись, солнышко, — он причёсывает девочку, пока та что-то раскрашивает, усиленно нажимая на карандаш. Не вижу, что именно, стоя возле кухни и поедая на десерт ещё и йогурт. — Давай сюда… Юля снимает с запястья и протягивает резинку с блестящим атласным бантиком, не отрываясь от занятия. А потом, когда мужчина сообщает, что пора выдвигаться, вскакивает и хватает его за рукав толстовки. Что-то шепчет, стоит Давиду склониться, прямо ему на ухо… — Нет, подали ты! — слышу и на всякий случай перестаю облизывать ложку, ведь это маленькое создание снова пялится на меня своими чёрными глазами. — Пойдём вместе, — смеётся мужчина, тоже оборачиваясь. Внимательно ждёт, пока девочка возьмёт свой рисунок, и шагает за ней… ко мне. — Семён, Юля хочет тебе кое-что подарить. Девочка стеснительно протягивает мне лист бумаги. Рассматриваю… И немного теряюсь. — Ого… Это я? — только и могу выдавить, тыча пальцем в человечка со смешными коричневыми каляка-маляками на башке и охренеть какими огромными фиолетовыми крыльями. — Да, — уже смелее добавляет Юля. Указывает на две фигурки рядом: — А это я. А это — папа. — Очень похоже, — неловко улыбаюсь, ибо чёрный вытянутый прямоугольник и вправду вылитый Давид. Без очков я его именно так и вижу… — Спасибо. — Я ещё балса налисовала! Хочешь, покажу? — Юлечка, нам уже некогда, — прерывает главный охранник, убирая выбившиеся из заплетённой косички волосы ей за ушки. — Сложи карандаши, пожалуйста. А про барсов я уже где-то слышал… Точно, в одной из вырезок же было про ирбисов. Вряд ли девочка что-то знает, конечно, но проверить лишним не будет… Так что несмело шагаю за ней к стеклянному столику: — Я помогу. Всё равно мне делать нечего… На рисунке в кучке серых овалов, покрытых чёрными кружочками, вполне угадывается этот дикий горный кошак — у Юли для столь юных лет явно талант. — Дядя Игнат сказал, что они тут не живут… — вздыхает она, передавая карандаши один за другим быстрее, чем я успеваю запихивать их в тонкую картонную коробочку. Игнат, значит… Он с этими записками как-то связан? — Они там, где голы. Как козлики. И мишки здесь не живут, только олени… И сепцы. — Сепцы? — приподнимаю бровь, замерев с чёрным маркером в руке. Стоп, а его куда?.. — «Песцы», — мысленно отзывается Давид за спиной и маркер выхватывает. Нагло греет уши! — Это такие пушистые звельки! Они как снежные лисички, белые, — с экспертным видом объясняет Юля. — Мы с тётей Нелей видели в зоопалке… А у меня есть обычная лисичка, иглушечная. — Здорово. У меня был игрушечный заяц. — А почему ты его не взял? Я хотела взять лису или Бубу, но забыла… Жду, когда в голову протранслируют пояснение касаемо Бубы, но, обернувшись, понимаю, что Давид ушёл в свою спальню. — Бабушка отдала его соседской девочке, — делюсь про зайца, чтобы поддержать диалог, — которая упала и плакала во дворе. — И она не велнула? — Не вернула… Юля как-то чересчур печально на меня смотрит, а потом начинает озираться в поисках отца тоже. Тот выходит с её маленькой серой кофточкой на молнии, и девочка тут же вспыхивает: — Папа, мы пойдём в «Детский мил», да? — Если быстро доберёмся и достаточно времени до самолёта останется. До самолёта? Мы же на вокзал собирались. — А давай купим Сёме зайчика? Давид зависает так же, как и я сам. Моргает, непонимающе хмурится и переводит нечитаемый взгляд с дочери на меня: — Зайчика? — Не обязательно, — мотаю я головой и дёргаю крыльями. В кого, блин, эта девочка такая… такая! Точно ведь не в него! — Ладно, одевайтесь, я пошёл машину греть. Юля, не забудь про шарфик, — напоминает мужчина, помогая девочке просунуть ручки в рукава кофты. А затем снова забирается в мою башку: — «Проследи, пожалуйста». Вздыхаю, глядя с прискорбным видом. Но слежу. Даже помогаю ей не запутаться и надеть шапку с вязаными ушками на макушке, прижать их капюшоном кофты, а сверху намотать пыльно-розовый широкий шарф так, чтобы у ветра не осталось и шанса пробраться за шиворот. Упаковываю себя в пуховик тоже, пока Юля сосредоточенно возится с молнией и кнопками куртки, а затем смешно, будто пингвинчик, наклоняется и принимается за замочки на зимних ботинках. Осматриваю гостиную напоследок и вновь сажусь на диван… Ничего не забыл, мне нечего. Только устал одеваться. Недомогание никуда не исчезло, наоборот — после обеда жутко в сон клонит, но Давид, когда привыкшая к сон-часу Юля тоже начала зевать, сказал, что мы с ней оба сможем поспать в дороге. На душе необычное волнение. Радостное? Не сказал бы… Скорее, впервые за долгое время не кажется, что я вот-вот сдохну. Хотя против идеи на несколько часов сменить локацию, увидеть других людей и хоть что-нибудь похожее на город, пусть и с отрицательным приростом населения, я искренне не возражаю. Тоже хочу в «Детский мир». И в супермаркет. Да что там — я, блин, по знакам пешеходного перехода уже соскучился!