Salvatio Damnatorum

      «На этом же месте вплоть до тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года располагается Свято-Николаевская Уменка — один из приютов под Ярославлем, созданных подпольной православной общиной. Сюда свозят детей со всех близлежащих сёл и деревень: бездомные, больные и калеки — многие из них также рождены с рогами и крыльями.» Ведущая исчезает. Вместо неё на небольшом экране проносятся бескрайние зелёные луга и просторы золотых колосьев — для погружения в атмосферу, похоже. Сменяют друг друга постановочные кадры деревенского быта, на которых крылатые студенты-театралы бегут вдоль реки с самодельными деревянными крестами, а рогатые — прячут рога в одуванчиковых венках. Следом появляется одухотворённого вида мужик в рясе и с жидкой бородкой…       «Отец Нифонт — иерей, чей храм забрала война, — служит духовником приюта с самого основания и ведёт дневник наблюдений. Очень скоро он замечает: «чертята» более агрессивны, подвержены зависимостям и девиациям, чем «божьи ангелочки». Кроме того — каждый из них грешен по-своему. Не слыхавший в своём учении о смертных пороках, помимо богохульства, служитель создаёт свой собственный перечень, подобный списку западных конфессий: гневливость, уныние, стяжательство, любодеяние и кичливость.» Дед, что держит планшет, в который я нагло пялюсь, решает попить водички и поворачивает свой гаджет под каким-то тупым углом… Отсвечивает теперь, вокзальная люстра отражается. Приходится вглядываться. Кажется, этот Нифонт там при свечах записывает что-то пером в очень дряхлую, пожелтевшую тетрадку… Ясно, что для антуража, но мне забавно думать, будто раньше всё изначально было таким пожухлым. Женский голос продолжает повествование:       «Однако Нифонт считает: это не зло, а искажение души, вызванное страданием. "Грех в них — не воля, а след", — пишет он. — "Эти отроки — не отступники, а пережжённые изнутри души, жаждущие искупления…"» Священник старательно выводит чернилами буквы, а затем прячет свою писанину куда-то в подпол вместе с иконкой и гасит свет. Из черноты экрана снова плавно возникает ведущая, теперь на фоне раскидистых берёзок:       «С удивительной точностью он обнародует в каждом из преобладающих у детей недугов один из механизмов выживания: гнев в записях объясняется защитной вспыльчивостью, уныние — отчаянным нежеланием жить в жестокой реальности, жадность — следствием голода и лишений, а похоть и гордыня — поиском нужности и собственной значимости в непростое время.       Так, дневники случайного священника, найденные спустя десятилетия, помогают нам узнать больше о жизни потомков в переломные моменты прошлого, и сегодня его классификация воспринимается как исторический срез — попытка понять поколение, травмированное не только войной, но и собственным происхождением…» — Мама! — Юля рядом со мной подскакивает так, что трясётся весь ряд синих металлических сидений, дедок с планшетом в руках вздрагивает, а Давид едва успевает поймать из её ручек свой телефон с какой-то игрой, где нужно бесконечно мазать лица нарисованным девочкам. Да, я во все вокруг уже позалипал. Самому же некуда! Мужчина встаёт и тоже устремляется широкими шагами навстречу женщине в насыщенно-синей шапке. Целует её в щёку, забирает чемодан. Как-то не так я представлял эту Анну. Думал, будет интеллигентная тётенька в очках, молодая профессорша… Но нет: серый спортивный костюм, короткий белый пуховик и угги, а из-под яркого головного убора выглядывают концы удлинённого каре. Лицо круглое, румяное и ровное, хоть и с морщинками в уголках глаз и между пушистыми бровями. — Здравствуй, Семён, — она внезапно протягивает руку первой, оказавшись рядом. Голос высокий, но мягкий и глухой. — Как вы добрались, без приключений? — Здравствуйте… — до меня не сразу даже доходит, что женщина обращается ко мне. Хотя, вроде, по имени назвала… Верчу головой в поисках Давида и вижу в отражении арочных окон, как он удаляется в другой конец зала ожидания — к кофейному автомату. — Нормально. — Ты такой бледный, хорошо себя чувствуешь? — она обеспокоенно раскрывает светло-серые глаза. Юля радостно прыгает рядом и мешает концентрироваться, пока я подбираю слова. Слишком долго подбираю. — Меня зовут Анна, если Давид не успел представить. Я участвовала в организации курсов медпомощи для волонтёров из «Жемчужины» и слышала вашу историю… Прими мои соболезнования. Соболезнования?.. А. Она, наверно, про Костю. И ясно теперь, откуда меня знает. — Спасибо… Всё в порядке. Давид как нельзя кстати возвращается с двумя пластиковыми стаканчиками и протягивает один Анне. Юля сразу начинает выпрашивать у неё глоточек горячего шоколада, а я… я в один момент чувствую себя невероятно лишним. Похожее было, когда одноклассник, к которому я вынужденно пожаловал в гости делать проект, ускакал в магазин и оставил меня один на один со своими родителями и мелкой сестрой. Только сейчас никакого одноклассника нет. Я просто тусуюсь с чужой семьёй на вокзале. — А Семён не хочет кофе? — Анна опять участливо косится, заметив мою отстранённость. Вот в кого Юля пошла характером, даже интонации те же — вкрадчивые и словно намеренно наивные. — Он не любит кофе, а чай там больше на сироп от кашля похож, — Давид понимающе отвечает вместо меня. Морщится: — К нему автоматически льётся молочная пенка. Анна хихикает, возвращаясь к своей пищащей дочери, мужчина принимается делиться последними новостями… Я продолжаю рассматривать стены и мысленно разбирать невнятные объявления о прибытии поездов ещё несколько мучительно долгих минут, пока все вдруг не начинают застёгиваться и одеваться обратно. Обсуждение планов я прослушал, так что вопросительно поднимаю глаза на главного охранника. — Вставай, в ТЦ-шку поедем, — Давид подозрительно довольный. Видно, что скучал по… женаты они или всё-таки нет? Так и не понял. — Предлагаю найти тебе пуховик по размеру, если умеешь быстро выбирать. Тащимся всей толпой к выходу, но Анна вдруг тормозит и пихает мужчину плечом. — Это не Маргарита Павловна? — шепчет, кивнув к камерам хранения. Там действительно стоит Собко, топчется возле ячеек. — Да, она, — кивает Давид, а затем приобнимает очень заинтересованную женщину за талию, подталкивая к выходу. — Некогда, Ань… В другой раз поздороваетесь. Я иду последним, но что-то заставляет обернуться. Будто бы… взгляд? Напротив одного из окон мелькает чей-то силуэт и кажется знакомым, но стоит мне начать всматриваться в лица, черты совершенно чужих людей сбивают неприятное наваждение. Пиздец, я так параноиком стану! Давид тянет меня, зависшего, за рукав, и с глотком свежего воздуха тревога окончательно проходит. Едем до торгового центра мы минут пять, если не меньше. Он, хоть и относительно современный, оказывается довольно унылым: медленный эскалатор, несколько отделов с продукцией самых популярных представителей масс-маркета: одежда, спорттовары, электроника, ювелирный. Анна с чемоданом остаётся за столиком на фудкорте, пока мы с Давидом и Юлей направляемся искать мне шмотки. Тыкаю в первый попавшийся пуховик по акции. «Еврозима» — тонкий синтепоновый подклад и пара торчащих ниток… Для меня очень даже приемлемо! Тем более, мне с этим в Краснодар возвращаться, а там основательная зимняя экипировка нахрен не сдалась. Смысл тратить чужие деньги? — Семён, не издевайся, — Давид мой выбор не одобряет. — Мне ещё за игрушками с Юлей идти, давай хотя бы ты без капризов выберешь не бесполезную хрень. Выбираю чуть подороже и с карманами на молнии. Сотрудница магазина возле примерочной сетует, что такие же модели с прорезями и защитными чехлами для крыльев к ним не поступали… Но мои куриные отростки вполне помещаются и внутри обычной куртки, достаточно взять на размер больше, чтобы не сильно прижимало. Вручив пакет, Давид отправляет на фудкорт уже меня — стеречь сумки. Анна уходит в «Детский мир» с ним и Юлей, перед этим ещё и заказав мне поесть, чему я бесконечно рад. За столиком с чашкой чая и картошкой фри довольно уютно. С покупками, в пустоватом торговом центре. Будто удалось переместиться в другую, нормальную жизнь… Но ненадолго. Время поджимает, так что уже через пятнадцать минут я мчусь с этой семейкой в аэропорт, куда мы с Давидом, к счастью, даже не заходим — он просто чмокает всех на прощание и кивает мне обратно на машину, успеваю только Юле и какой-то её новой маленькой страшненькой кукле ручкой помахать. — Блять, пурги только не хватало… — ругается мужчина, когда мы выезжаем в больницу. Я уже так вымотался, что чуть не завыл, вспомнив об МРТ. А снег и правда валит всё сильнее. Снимаю очки, чтобы протереть их, запотевшие с холода, и понимаю, что так даже не различаю снежинок — просто белое полотно, которое изредка просвечивает крупными мазками от порывов ветра. Никогда такого не видел… — Красиво… — Ага, — раздражённо фыркает Давид. — Если не закончится к вечеру эта «красота»… Ты где ночевать предлагаешь, в больнице?