Salvatio Damnatorum

— Сколько это обычно длится? — Ночью стихнет, если верить прогнозу. Надеюсь только, в городе нет никаких министров… — Что? — Ты про рыжковскую пургу не слышал? — Нет. — В девяностом году сюда председатель Совета Министров пожаловал, и город замело так, что коммуникации потом на вездеходах восстанавливали. Провода оборвало, все ТЭЦ полегли на сутки: ни света, ни отопления — нихрена. На кольце ещё транспорт застрял, автобусы с людьми… До сих пор точно неизвестно, сколько насмерть перемёрзло. — Пиздец… — нервно выдыхаю, глядя, как впереди непроглядно мельтешит снег в свете фар, а боковые стёкла иногда дрожат от порывов ветра. Я тоже дрожу! Уж где-где, а в стихийном бедствии я ещё не бывал… И не то чтобы, если честно, планировал! День снова скатывается в какой-то ебанутый кошмар. Сначала чуть не помер от внезапного приступа клаустрофобии в этой адской магнитно-резонансной трубе, а теперь ещё и главный охранник везёт меня хрен знает куда! И буквально, и фигурально — видимость едва ли не нулевая, а озвученный адрес квартирки, которую очень удачно сдаёт его знакомая врачиха из больницы, не даёт мне ровным счётом нихуя. Мне ведь даже скинуть его для подстраховки некому! Да и нечем… Блять, у меня здесь даже нет связи с другими людьми, я полностью завишу от Давида! — Семён, дыши, — он ещё и посмеивается. — Мы почти на месте. Это-то меня и пугает! Сам не знаю, почему… Кажется, что на охраняемой — пусть и далеко не идеально, как выяснилось, — станции я в относительной безопасности. У всех на виду. Хотя это тоже спорный момент с моими неконтролируемыми исчезновениями из чужой памяти. Но там я хотя бы примерно знал, куда бежать, мог заорать в случае чего, а здесь… Нет, Давида я не боюсь. Вроде бы. Если бы он хотел меня убить, то сделал бы это раньше, так ведь? Даже если цель — избавиться без свидетелей… Шансов-то было предостаточно. Мог просто не вмешиваться в моём припадке тогда и не отбирать осколок, свалили бы на очередной самовыпил. Или не посылать вчера своего прихвостня Игната на мои поиски — я бы, может, сам там где-нибудь в сугробчике прикорнул. Навечно. Но пока он только и делает, что меня спасает, и если я вдруг правда нужен им с Вааром для опытов, вряд ли в планы входила эта внезапная пурга — задерживаться в городе Давид наоборот заметно не хотел. Это точно случайность, что нас угораздило здесь застрять. А на станции знают, что я с ним. И, надеюсь, помнят… Голова трещит от нервов и попыток убедить себя не переживать. — Эй, — Давид моё молчание трактует по-своему и на секунду отводит глаза от дороги. Теперь без толики веселья. — Нам ничего не угрожает. Думаю, за тридцать лет они об укреплении ЛЭП позаботились… — Я не из-за этого волнуюсь, — впиваюсь в пальцы ногтями так, что на подушечках остаются впалые, полукруглые следы. — Я просто… снова еду фиг знает куда, фиг знает с кем. На это сложно забить. Понимаю, что это не просто оправдание, когда мысль уже вылетает изо рта. Ситуация и правда отдаёт привкусом липкой, мерзкой, но такой знакомой тревоги из прошлого: чёрная машина, неизвестный маршрут и отсутствие выбора. Часто была ещё глухая тонировка или завязанные глаза. Бдительная молчаливая охрана — иногда только один человек впереди, с водителем, а иногда ещё один рядом со мной. И каждый, каждый раз я надеялся, что они решат свернуть в лес или промзону, где сами со мной расправятся. Настолько не выносил этого противного ожидания неизбежного, что такая развязка казалась привлекательнее, чем сотня прелюдий, прежде чем я попаду в лапы очередного… — Сейчас не так, — отрезает Давид, прервав размышления о прошлом. — Я сочувствую твоему опыту, правда, но у нас иная ситуация. Подумай об этом. На секунду пугаюсь, что мысли он всё же слышит, но затем, когда пытаюсь расслабить лоб, доходит, с каким сложным лицом всё это время сидел. Вздыхаю и кутаюсь в новый пуховик: — Чем больше думаю, тем хуже… — Я вижу, — мужчина преспокойно заворачивает в тесный с таким количеством снега двор и паркуется. — Всё, приехали. Можешь побродить, осмотреться, чтоб твоё «фиг знает куда» обрело конкретику. Далеко не уходи. Снова бросаю взгляд в окно, и рука перестаёт тянуться к ручке машины. — Не хочу я бродить в таком апокалипсисе! — Как хочешь, — хмыкает Давид, глушит двигатель и накидывает капюшон. — Про «фиг знает с кем» я бы тоже поспорил. Больше недели ведь соседствуем, ты уже с семьёй моей познакомился… Аня, кстати, сказала, что ты милый. Что бы это ни значило. Просила тебя хорошо кормить и не обижать. Бросает это напоследок, выходя из машины. А я неожиданно раздражаюсь! — Я вам что, блин, — кот? — выпрыгиваю следом. Давид смеётся: — Веришь или нет, я сказал так же. Кстати, про… Хотя ладно, дома. Потом. Решаю не спрашивать и наконец осматриваюсь, зачарованно выдыхая облако пара. Мелкие белые хлопья кружатся, будто в небе взорвалась огромная хлопушка… И не так уж страшно, как казалось из машины — от убийственного ветра здесь служат щитом длинные пятиэтажки, возле одной из которых мы и топчемся, а снегопад… вполне терпимый. Не апокалипсис. И свет в окнах горит, и даже ведут ребёнка с ледянкой, замотанного с ног до головы. Вспоминаю Юлю, а затем и её мать. — Вы ведь на ней женаты? — Разумеется, — отвечает Давид, достав старенький магнитный ключ от домофона. Кивает мне на лестницу к подъезду. На каждой из бетонных ступенек — наледь, покрытая ровным, лишь с парой следов, слоем снега. Мужчина смотрит, как я хватаюсь за металлические перила с облупившейся краской и тут же одёргиваю руку — кончики пальцев моментально приклеиваются. — Надо было тебе ещё варежки захватить… Успеваю почти беззвучно пискнуть, когда он берёт меня под руку и помогает подняться. Нога, вообще-то, уже почти не болит, я чисто по инерции придержался! Квартира оказывается на третьем этаже. Самая обычная однушка… В маленькой прихожей даже вдвоём не протолкнуться: слева шкаф-купе с зеркалом и встроенной круглой подсветкой над дверцами, справа — дверь в ванную со вздутым по нижнему краю покрытием, а напротив — два скруглённых в арки прохода, один из которых ведёт на такую же крошечную кухню с сухоцветами на подоконнике, а второй — в комнату. Там нихрена разглядеть не удаётся, кроме тёмно-коричневых задёрнутых штор, но я уверен, что за ними прячется выход на балкон. Давид взглядом зажигает свет, пока я разуваюсь и прохожу. Ремонт обычный… Не новый, конечно — лет десять точно, если судить по кофейным оттенкам мебели, «лофтовым» обоям с принтом кирпичной кладки и витиеватым бра на стенах. Основную часть комнаты занимает кровать с высокой асимметричной спинкой, в которую встроено несколько сквозных узких полочек. В одной из них обнаруживается статуэтка с пронзающим гипсовое сердце не менее гипсовым купидончиком и двойной удлинитель, от которого ползёт вверх по стене полупрозрачный провод гирлянды-сетки над этим брачным ложем… Даже успеваю напрячься, прежде чем замечаю в другой части комнаты диван. Он выглядит совсем новым — ровная бежевая обивка без единого пятнышка, шоколадного цвета подушки вдоль спинки и гладкие деревянные подлокотники… Наверняка до сих пор воняет клеем. Но похер, лишь бы раскладывался. Какая-то пальма в углу, столик на трёх ножках… Оборачиваюсь обратно, разглядывая шкаф-стенку напротив кровати, где всё так же по стандарту: небольшой плоский телик, контуры бокалов за тёмным матовым стеклом, рандомные детективы на полках. Понимаю, что Давид подозрительно долго не появляется, так что возвращаюсь к порогу… Он так и стоит там, залипнув в телефон. Ни на миллиметр с коврика не… Блять. Ощущаю, как стремительно бледнею. По спине бежит холод, а всё тело в мгновение напрягается, несмотря на то что руки становятся ватными и безвольно висят вдоль тела. — Тут продуктовый в соседнем доме, — устало уведомляет Давид, не замечая моего ступора. — Чем ужинать будем? Глаза бегают туда-сюда по графичному «WELCOME» под его ногами и никак не могут остановиться, пульс грохочет в ушах. Становится нечем дышать. — Семён? Что опять случилось? — Ни… Ничего… — в глазах роятся мушки от переизбытка чувств, и я начинаю падать. Пытаюсь удержаться за стену, но, мазнув по шероховатым обоям ладонью, всё равно спотыкаюсь об узкую подставку для ботинок… Последнее, что слышу — как железная ложка для обуви падает со звонким грохотом, и в тот же момент меня подхватывают сильные руки.