Salvatio Damnatorum

Опять эта острота в носу! Ну сколько можно! Мотаю головой и мычу, отворачиваюсь, отмахиваюсь — лучше бы по щекам били или водой плевали, в конце концов! Снова нет сил ни вдохнуть, ни проморгаться. Руки в кулаки не сжимаются. — Живой? — с облегчением спрашивает Давид, когда я всё же на нём фокусируюсь. Это даётся непросто — жёлтая люстра с моего ракурса оказывается прямо над его головой, словно лучистый нимб, а сам мужчина от этого теряет чёткие контуры и напоминает сгусток тьмы. — Обратно в больницу не едем? Мотаю головой. Полностью сознания я в этот раз не лишился — только в глазах потемнело и заложило уши. Чувствовал, как крылья коснулись кровати, уловил даже, как Давид ушёл куда-то по скрипучему полу… А потом эта блядская нашатырка! — Я… — в горле так пересохло, что вместо слов выходит хрип. — Долго я…? — Нет, я сразу побежал за аптечкой. — Можете в следующий раз… как-то по-другому откачивать? Я так скоро запахи перестану различать… — Ладно, буду за уши дёргать. Как обещал. Вспомнившийся факт с уроков ОБЖ, что растирание ушных раковин правда помогает притоку крови к голове и при обмороках применяется, гасит возмущение. Но возникает неловкость, от которой окончательно проясняется в голове. — Можно я на диван пойду? Чувствую себя жалко, прося помощи. Но сейчас повезёт, если себя поднять смогу, что уж говорить про запихивание колючего шерстяного одеяла в пододеяльник — оно больше меня весит! Случайно успел заметить, когда осматрвался. Уголок из шкафа торчал. — Тебе здесь плохо лежится? — Давид смысла просьбы не понимает. — Ну… я лучше сразу туда… Поможете расправить? — Да спи здесь, раз уже… здесь. Хочешь укрыться — одеяло под тобой. Мужчина выходит из комнаты, так что я повышаю голос, приподнявшись на локтях: — Я хочу на диване! — Это принципиальный вопрос? — высовывается он из прихожей на мой голос. И вновь пропадает. Хочется сказать «да» — неуютно на такой большой кровати, хочется закутаться, свернуться у стенки… Но возможность расправить крылья под собой и свободно перекатываться с боку на бок тоже манит… — Долго думаешь — значит, нет. Лови! Не успеваю понять смысл сказанного, как в меня летит что-то белое… и пушистое! Мягко ударяется о плечо. Кот?.. Гладкие голубые глаза под шерстинками, реалистичный пластиковый нос с пупырышками и двумя углублениями-ноздрями, вышитые под его цвет телесно-розовым очертания рта. Нарисованные точки от усов. Блять, игрушечный кот! — Зайцев не было, — поясняет Давид на мой крайне недоумевающий взгляд. — Спасибо? Наверно. Что мне с ним делать? — Не знаю, спать в обнимку? Юля отказывалась уходить, пока не купим тебе либо это, либо какую-то страшную пучеглазую обезьяну-перевёртыша, которая с изнанки — черепаха, — делится мужчина, застёгивая куртку. — Он мне тебя напомнил… Тоже линяет. Не выдерживаю и смеюсь вслух, щупая мягкую шерсть на хвосте игрушки. Почему у них всегда в заднице какие-то шарики?.. Мужчина выглядывает на улицу сквозь балкон и плотно задёргивает коричневую штору обратно. — Стихает вроде… Пойду добывать нам пропитание, — пробегается взглядом по комнате, шарит рукой на полке под теликом. Протягивает пульт, но не разжимает пальцы, когда я хватаю, а с сомнением меня осматривает. — У нас один ключ, тебя закрыть? — Не надо, — пожимаю плечами. — Сбегать я не планирую. Как минимум, пока не пройдут последствия вчерашней попытки… Да и в следующий раз постараюсь обзавестись транспортом и хотя бы примерным планом. — Тогда не буду. Хочешь — сам закройся, только не усни. Магазин в трёх минутах, я туда и обратно, быстро, — мужчина разжимает руку, и я неприятно резко роняю пульт себе на грудь. Он тут же хмурится: — Слушай, я в проклятия не верю, но… уверен, что тебя можно одного оставлять? Чтобы без истерик, без обмороков, без странных находок? — Можно. Падать я больше не буду. Вообще из кровати вылезать не буду… С этими словами подцепляю бархатистое покрывало, украшенное золотистым растительным орнаментом, и забираюсь под него. Плюшевого кота укладываю на подушку рядом, включаю телевизор… Давид удовлетворённо кивает, ещё пару секунд на меня попялившись, и добавляет перед тем как развернуться: — Пойду ещё форточку на кухне открою. Душно тут, неудивительно, что ты хлопнулся… — Я не из-за этого хлопнулся, — отмахиваюсь на автомате и только после понимаю, что зря. Мужчина ожидаемо тормозит и ждёт пояснений. Морщусь перед тем, как озвучить глупую причину: — У меня просто всплыли плохие ассоциации с… ковриком. — С ковриком? Насмешливое неверие в голосе спустя пару секунд тишины — другой реакции я и не ждал. — У двери, — поясняю почти скучающе. Крылья предательски подрагивают. — У двери… — вторит Давид скорее сам себе, чтобы вникнуть. И неожиданно предлагает: — Убрать его? — Не надо, мы же здесь только на ночь. — Свернуть несложно. Не будет тебе глаза мозолить. — Ладно. Спасибо. Благодарен я искренне. Хоть и понимаю, что не сбегу от мыслей. Для того чтобы выразить воспоминания словами, придётся собрать их в одно целое. Все куски: как Герман вёз меня на дачу отмечать свой ёбаный юбилей, сообщив как бы между делом, что если я в этот день не его, значит — общий; как завёл в дом с точно таким же блядским ковриком, вокруг которого было раскидано больше десяти пар обуви. И множество осколков бесконечной ночи, где никто и не думал остановиться, когда я отключался. Входная дверь за Давидом тихо хлопает, помогая вынырнуть. Перевожу взгляд на экран телевизора и прибавляю звук. Какое-то старпёрское юмористическое шоу — бабушка такие не переключала, только если после по расписанию шёл её сериал. Тупорылый сюжет: парочка на свидании в ресторане, обычный человеческий мужик выспрашивает, точно ли его спутница ангел, как указано в анкете, а коварная женщина-демоница льёт ему в уши, что два пучка волос на лбу — это новая трендовая укладка, а крылья давно уже все эпилируют. Дверь вдруг хлопает ещё раз, но никто не заходит. Сквозняк из-за форточки? Или… Настороженно приподнимаюсь, когда, кажется, снова слышу скрип в комнате. В пустой комнате! Горло опять сдавливает паника, а глаза бегают из угла в угол. Стараюсь не дышать. Сука, за что мой собственный мозг так надо мной издевается?! Изо всех сил зажмуриваюсь, сжимаю пульт до треска и корпуса, и всех резиновых кнопок… На спине выступает холодный пот от нового тонкого звука. Это надо прожить. Выкрутить фантазию на максимум, а затем открыть глаза и убедиться, что ничего нет. Вот кто-то подкрадывается ко мне. Медленно, почти не слышно. Вот дыхание совсем рядом — лёгкая вибрация воздуха, незаметный ветерок, от которого не шевельнётся и волос. Покрывало рядом едва-едва съезжает в сторону от чьего-то случайного касания, мимо тянется чужая рука, за движением которой склоняются вставшие дыбом волоски на моём предплечье… Поднимаю веки на милисекунду, и сквозь ресницы вспышкой, как по-настоящему, проносится чужой рукав. Исчезает, когда открываю глаза полностью. Закрываю обратно. Остаётся взгляд — чёткий, прожигающий, прямиком в лицо. Пропадает вскоре тоже, сменяясь удаляющимися шагами и новым тихим хлопком. Дышу. Глубоко, как можно ровнее, игнорируя темп сердцебиения. Широко распахиваю глаза, и… Никого. Никого нет, это просто параноидальный приступ. Надо лечить голову. Давид возвращается довольно скоро. С ноткой сарказма хвалит меня за то, что я жив-здоров, готовит яичницу и быстро варит замороженные вареники с вишней. За ужином рассказывает подробнее про работу в колледже. Оказывается, всего полтора семестра он юные умы истории учил… Был проходным преподом на замене: за посещаемостью не следил, ставил зачёты автоматом и отмахивался от назойливых поклонниц-первокурсниц. Хотя потом завалил на экзамене единственного на весь поток пацана, потому как во время сессии впервые его и увидел. Тот предлагал взятки, в том числе и натурой, но главный охранник внушил ему мысль, что ничего отчаянный прогульщик этим не добьётся. Внушил в не самом человеческом смысле… — И вы транслируете тот голос, который слышите? — интересуюсь, когда обсуждение закономерно перетекает к его сверхсиле. — Я поэтому сначала принимал это за свои мысли? — Отчасти. На самом деле это не самый значительный фактор… — Давид проводит языком по губам, испачканным вишней, а затем промакивает их салфеткой. — Внутренний голос же не имеет никаких чётких критериев — он от случая к случаю отличается и редко совпадает даже с тем, как человек сам себя слышит, что уж говорить о том, как слышат другие. Хотя вот собственный мне приходится периодически записывать и запоминать… Чтобы звучать похоже, когда нужно. — А чтобы человек вообще ничего не заподозрил… Вы так умеете? — Это непросто. Надо определить, с какой примерно интонацией он думает, в каком настроении. Подгадать момент и вклиниться в нужную паузу. — То есть, если дать вам суперполукровку с другой телепатией, обратной… — предполагаю, а Давид фыркает. — Что? Таких не существует? — Науке пока не попадались… И я, вообще, был бы охуеть не в восторге, завербуй меня в какое-нибудь спецподразделение и выдай такого напарника. Факт, что чтецы мыслей в мире пока не спавнятся, и никто мои внутренние метания подслушивать не будет, радует. — Странно, что вы и сейчас на правительство не работаете… Или работаете? — О нет, ты раскрыл мою главную тайну, придётся тебя убрать, — притворно причитает мужчина. И поясняет по-нормальному: — Не приглашали пока. Хотя, когда я проходил верификацию, намекали, что при необходимости придётся активно сотрудничать с кем скажут. — Почему тогда в вас половина человечества до сих пор не верит, если силы… можно не скрывать, выходит? — Не то чтобы… Демонстрировать на широкую аудиторию — нельзя, и могут переодически требовать список тех, кто в курсе. И нас мало. Это основная причина, почему удаётся балансировать на грани слухов. Познавательная беседа не затягивается — меня начинает вырубать. Иду в ванную, заметив, что коврик Давид всё же свернул и засунул под обувницу, стараюсь не мочить крылья в душе. Расправляю постель и забираюсь под одеяло. Мужчина выходит из ванной следом. Остановившись напротив моей кровати, интересуется, на какое время ставить будильник. — Разрешишь напоследок вопрос про… — спрашивает после, мотнув головой мне за спину. Я сонно киваю, проваливаясь щекой в мягкую подушку. — Во сне не затекают? Сложно смотреть, как ты прямо на них лежишь. — Бывает… Потом ещё жутко чешутся, когда кровь приливает обратно, а с перьями нормально не почешешь, — делюсь мало кому понятной болью. Смотрю на белые клочки, раскиданные по простыне с какими-то розами. — Блин, здесь тоже уже всё в моём пуху… — Да, из кота твоего меньше лезет… Где он, кстати?