Salvatio Damnatorum

Влажный, смятый краешек одеяла. Шелест ткани. Звуки тела: дыхание, пульс в ушах, в них же — треск от каждого сглатывания. Ещё дыхание, прямо за спиной. Да, стоило Давиду разложить диван и уместить аккуратной стопкой в углу шоколадные подушки, как я тут же сам решил смыться туда с этой злосчастной кровати. И через считанные минуты приполз обратно и, позорно заикаясь, попросился лечь рядом. Одному оставаться невыносимо. Не выдержал я в тот момент, когда у соседей снова завыл кран, и я понял, что из-за такого аккомпанемента ночной тишине могу не расслышать шагов и других посторонних звуков. Давид, к счастью, пустил меня без вопросов — лишь понимающе кивнул и попросил не пинаться. Я и не пинаюсь. Я дёргаюсь. Дёргаюсь, как последний невротик в своей самой острой фазе! Каждый раз, как только начинаю засыпать, и именно поэтому засыпать я больше не начинаю… Такое бывало и в «Алом», да и в целом вздрагивать перед сном — явление распространённое… Но не четыре же раза подряд! Или уже пять?.. Мне даже нихрена не снится — никаких падений или внезапных скримеров от растравленного произошедшим ужасом сознания. Просто тело, похоже, хочет оставаться начеку. После первого раза Давид предлагал снова включить телевизор. Но я, опять же, решил, что с разноцветным мерцанием по всей комнате могу пропустить движение или мелькнувшую тень, поэтому мучаюсь в полной темноте и без посторонних звуков. Не понимаю, кстати, спит главный охранник или мучается со мной за компанию. Дышит вроде спокойно, медленно… Не шевелится. И никаких замечаний по поводу моего ебанутого телесного беспокойства не поступало, хотя он наверняка понимает, что я не от скуки раз в несколько минут подлетаю, как на батуте. Бесконтрольно. Меня и самого уже раздражает собственная возня: весь перекрутился, а никак не могу лечь удобно. На спине не выходит нормально положить крылья, на боку — мешаются руки, на животе то шея затекает, то дышать нечем… Поворачиваюсь и смотрю на мужчину, различая лишь границу между чёрной футболкой и одеялом. У него оно светлое, у меня — под цвет интерьера, в тёмно-кофейном с мелкими полосками пододеяльнике. Поворачиваюсь ещё раз. С хрустом сгибаю колено, обнимаю подушку… Под ней что-то шуршит. Показалось? Подскакиваю быстрее, чем соображаю, запускаю пальцы глубже и нащупываю… бумагу! Вытаскиваю свернутый лист, сразу сажусь. — Семён? — Давид тут как тут поднимается следом. Если и спал, то чутко. — Что там у тебя? — Не знаю… — шепчу в ответ. — Включите свет! Мужчина на ощупь втыкает вилку гирлянды в розетку, не прибегая к телекинезу… Хотя наверняка в темноте тяжело разглядеть выключатель на стене. Я на коленках переползаю лицом к неяркому свету, усевшись на больную ногу. Обычная офисная бумага, сложенная пополам и ещё раз пополам, только торчит уголок чего-то другого — гладкого и блестящего… Давид так внимательно следит за моими трясущимися руками, пока разворачиваю, будто внутри прячется крошечная бомба или какая-нибудь отрава. Всего лишь буквы… И трафарет, с которого они переведены. Мятый. У бабушки такой же был — большой, прозрачный, где все символы состоят из отдельных угловатых фрагментов. Надпись на бумаге под ним ровная и крупная, достаточно прищуриться, чтобы прочесть. «ОСТАВАЙСЯ В ГОРОДЕ ВЫЙДУ НА СВЯЗЬ ЛИЧНО» Передаю лист Давиду, вникнув. Он негромко хмыкает, вертя послание в руках. Затем забирает у меня трафарет, просматривает на свет, сравнивает перепачканные по краям буквы с теми, что перенесены на бумагу… — Новый, ни царапинки. — Это плохо? — Нет, почему? Отпечатки так замечательно видно… — ворчит мужчина. — Наши. Тревоги ни убавилось, ни прибавилось, так что никаких новых эмоций: всё так же хочется и заржать, и заплакать сразу. — Только наши? — Нет, наверняка найдут чьи-нибудь ещё, конечно… Вряд ли эту штуку с самого производства никто не лапал. Но свежие — только вот, — показывает мне на несколько чётких пятен. — Это твои пальчики, это мои. — Мне никто не поверит, — догадываюсь, что к чему. Стискиваю бока подушки несколько раз, двигая её к себе. — Вероятнее всего, — согласно кивает Давид. — Невидимка… Камер в округе кот наплакал, соседи, кроме труб своих, уверен, нихера не слышали, а мои показания в расчёт никто брать не будет, разве что касаемо твоей вменяемости. Извини, но тебя и без того отправят в наркологию или к психиатру первым делом, учитывая… бэкраунд. А вот и маркер, — главный охранник вдруг указывает в щель между матрасом и спинкой кровати, часть которой подушка скрывала. — Это… Это ваш маркер?! — взмахиваю крыльями от удивления. — Я же утром его… Мне же… Мне Юля его дала… — Да, я с собой всё брал на случай, если она в дороге не вырубится. Изобретательный у нас сталкер, успел где-то свиснуть… — Давид недовольно щурится и поднимает глаза. — Ты как? Без паничек обойдёмся? — Да, — ложусь обратно и укрываюсь одеялом до самого подбородка. В нос тут же бьёт запах противно-сладкого кондиционера для белья. — Нормально. Я просто не уверен, что теперь вообще когда-нибудь смогу самостоятельно заснуть. Можете мне… не знаю, по башке дать? — Не могу, последствия слишком непредсказуемые. Мало ли, читать разучишься или жевать. Или память потеряешь. — Я не то чтобы против последнего… Давид откладывает лист с трафаретом на одну из полок в изголовье и сам сползает на подушку. Продолжает с сочувствием смотреть, приподнявшись на локте. Выразительно и прямо. Внутри — в голове — что-то происходит. Может, надумываю. Может, это всё от мыслей про «кувшин». Но ощущение такое, будто в мозгу что-то напрягается, и вслед за этим поддаётся всё тело. Мгновенно… «Распробовать» ощущение не успеваю — быстро отпускает. И сразу за этим сваливается мысль, что мужчина не просто смотрит. Он меня видит. Вот так вот, подперев голову рукой, лежит напротив и задумчиво разглядывает… Все складки одежды, постели, черты лица, линии волос — разглядывает меня так же, как я его. Пиздец, что это за обратная дереализация?.. — Я не знаю, чем тебе помочь, — произносит он тихо. Голос теперь тоже слышу как-то… по-особенному. В меру низкий. Серьёзный, даже когда шутит. Не очень глубокий тембр — пластичности мало, не переливается, но и никакого нескладного скрипа… Пробирает сейчас даже больше, нежели в голове. — Все известные способы по борьбе с тревогой и бессонницей тебя вряд ли успокоят. — Какие? Я звучу глуше. Выше, невнятнее — бабушка вечно говорила, что надо стихи читать с выражением, что речь у меня будто сухари грызу. — Прогулка там… ванна… Давид начинает перечислять, обводя глазами потолок. — Второе — точно нет! — резко встреваю. — Я уже представляю, как этот невидимый хер меня там топит… Косо смотрю на тёмный, округлый выход из комнаты. Ничего не имею против идеи понежиться в миленькой ванне с угловыми полками на присосках и шторкой под мрамор, но не когда выбор стоит между маньяком-полукровкой или главным охранником за этой самой шторкой. Да, мыться в одиночку я теперь тоже не планирую, но пока не придумал, как об этом сказать. — Да не похоже, что он планирует тебя убить, — Давид указывает головой на записку. — Хочет показаться. Зачем-то второй раз тырит твои вещи в твоём же присутствии. Браслет вернул. Может, и кота… — Я его в окно выкину! — перебиваю тут же. — Хотя нет, лучше сожгу. Только Юле не говорите. Давид криво улыбается и ложится головой на подушку. Необычно он выглядит на подушке. То ли я уже привык, что он не спит, то ли его голова и правда больше похожа на какое-то угловатое каменное изваяние. Хочется даже хихикнуть мысли, что рядом со мной валяется статуя под одеялом, только вот мы теперь ещё и на одном уровне. А это заостряет внимание на том, что в одной кровати… Почти нос к носу. Мужчина как бы невзначай отодвигается подальше, заметив моё смятение: — Ладно, Семён, поспать правда надо. Утром будем разбираться, на свежую голову. Его рука карабкается в изголовье и выдёргивает шнур гирлянды, в один миг погрузив комнату во мрак. — Да она никогда у меня свежей не будет после такого! — бью рукой по матрасу. — Это… Это хуже, чем самый бредовый кошмар, я не успеваю за всей этой хренью уже… Какое сегодня января? — Четвёртое, — отзывается Давид. — Февраля. — Уже февраль?! — Четыре дня как. — У меня, блин, ни часов, ни календарика! Максимум палочки на стене могу выцарапывать! — Выцарапывай. Можешь ещё мебель какую-нибудь испортить, чтоб ко мне после тебя никого больше не подселили. На несколько минут воцаряется тишина, которую я прерываю давно мучившим вопросом. Раз уж выдался повод. — Почему вы раньше в моей комнате спали? — В моей не на чем было. Мне с первого дня обещали нормальную кровать, поставили в новогодние, но проехались по стене как раз — пришлось подкрашивать. Я ждал, когда перестанет вонять ремонтом, так что перетаскал туда вещи только перед командировкой… Из которой вернулся в ночь, когда мне тебя подкинули. — Пошли по привычке в старую спальню? — Да, — Давид морщит нос, вспоминая, теперь уже, скорее, с иронией. Не вижу, но знаю — эту скудную мимику легко выучить. — Ты бы знал, как я охуел, когда, уставший с дороги, решил сразу завалиться спать, а под боком зашевелилось нечто пушистое. Фыркаю себе под нос, но звук тонет в новом громком свисте труб у соседей.