Salvatio Damnatorum

Свет движется. Я будто сам распыляю его полукругом, толкая дверь. Кирпичного цвета плитка, местами выбитая, становится под ним ярко-оранжевой. Неуловимо блестят ниточки паутины, что держится в углу на сколах обшарпанной штукатурки, обретают чёткость островки отлетевшей изумрудной краски на стенах. На лестничной клетке всего три квартиры, и, судя по планировке, такой громкий шум может исходить лишь от соседей справа, так что Давид без раздумий тыкает в старенький звонок с округлым корпусом и подплавленной чёрной кнопкой. Звук — пронзительное жужжание — раздаётся до тех пор, пока он не убирает палец. Из-за воя воды по ту сторону ничего не слышно, но вскоре замок щёлкает. — Добрый вечер… — открывает непримечательный, с виду чисто человеческий светловолосый парень. Высовывается наружу, придерживая свою дверь, и осматривает нас с главным охранником. На секунду округляет глаза, глянув в квартиру за моей спиной — понимает, откуда мы. Догадывается: — Вам вода мешает? — Да, непросто засыпать под такую «симфонию», — кивает Давид с нечитаемым выражением лица. Не грозно звучит, но и не то чтобы дружелюбно. Я лишь поддакивающе хлопаю глазами. — Извините, — понимаще улыбается незнакомец. — Привык, что и здесь, и надо мной нет постоянных жильцов, беспокоить некого. Вы, если здесь надолго, в следующий раз звонок два раза тыкайте — я сразу выключу. А то могу забыть, когда в ночную смену собираюсь… — Мы здесь тоже на пару дней, из-за непогоды. Но будем иметь в виду, спасибо, — пресно отвечает Давид. — Доброй ночи. Отхожу назад, чтобы впустить мужчину обратно. Становится чуть спокойнее, что за стенкой есть такой же живой человек, вроде даже адекватный с виду. Но Давид прав — он вряд ли что-то слышал, тем более если работает по ночам. Наверняка спит весь день. И другие соседи, как выяснилось, отсутствуют… Парень выключает воду через считанные минуты, как только я успеваю снова нырнуть в постель. А когда главный охранник, посидев на краю, осторожно ложится рядом, удаётся даже услышать, как этот сосед уходит на работу — слишком уж громко в подъездном эхе скрежещет ключами, ворочая в скважинах. Один раз снова вздрагиваю, засыпая, но Давид рядом так обречённо вздыхает, что после я стараюсь не шевелиться и дышать с ним в такт, чтобы хоть один из нас выспался. Так и выключаюсь сам.

***

От противного писка будильника над ухом, который я прежде лишь изредка слышал где-то вдали сквозь сон, сердце выскакивает из груди. Благо, Давид выключает сигнал молниеносно, а затем тихо шепчет, словно этого оглушительного звука и не было: — Спи ещё, я разбужу завтракать. Куда-то собирается. Бряцает пряжкой ремня, надевая брюки… Тревога за ночь магическим образом не исчезла, так что я приподнимаюсь с очевидным вопросом и собираюсь открыть рот, как понимаю, что он уже открыт. Блять. Я не могу дышать носом! Моргаю, и на меня тут же обрушивается всё и сразу: резь в глазах, жар, ломота во всём теле. А стоит пошевелиться, как к ним присоединяется ещё и головокружение. — Я никуда не уйду, только в ванную и на кухню, — Давид успокаивает, по взгляду определив, чего я хочу. Всматривается внимательнее… — Ладно? Подходит. Мне вдруг становится так стыдно и страшно, будто я убил кого-то, а не заболел. Заболел. Сейчас! Просто пиздец. Заторможенно киваю, чтобы не вызывать подозрений, стараюсь не выдать панику. Просто откидываюсь обратно, будто намерен досыпать. Я привык не подавать вида. Как с бабушкой… Чувствуя недомогание, я просто молча сваливал в школу пораньше, прошмыгнув мимо её комнаты. Полуживой сидел пару уроков для приличия, а потом отпрашивался у медсестры и валялся на диванчике в раздевалке. С температурой там было тяжко: шум на переменах, духота. Осенью и весной солнце из окна жарило, зимой — батарея… Но всё лучше, чем обтирание водкой и прикладывание хреновых компрессов… Буквально — из хрена, корнеплода. И если мне везло скрыть острую фазу, то под конец бабушка обычно всё равно просекала, что я с соплями, и дышать над картошкой приходилось… без продыху. Это если не считать, что от остаточных симптомов я вынужден был ещё месяц полоскать горло ромашкой, спать в шерстяных носках и проветривать комнату утром, днём и вечером. В «Алом» болеть было попросту нельзя. Герман запирал тех, кому не повезло простудиться, в номере, а для лечения выдавал кипятильник и остатки лимона из бара. Так что лечились все горячей водой с витамином С. Потом, когда переехали в новое помещение и появилась Элла, стало полегче, хотя и ей разрешали выдавать нам только анальгетики. Мерзко, учитывая тщательные медосмотры раз в пару месяцев — для того, чтобы предоставить справки клиентам. Паспорт прививок, как у породистых питомцев. Дёргаюсь, ощутив лбом чужое касание. Блять, как хорошо… Прохладная ладонь будто вытягивает из тела весь жар. Хочется уткнуться в неё и просто лежать. Давид словно понимает — не торопится отнимать руку. — Беру свои слова обратно, я начинаю верить в проклятия… — взглядом убирает мои кудри за ухо, а затем разворачивает нагретые пальцы, прижимаясь тыльной стороной, костяшками. — Пиздец какой, хоть яичницу на тебе жарь… Так, обезбол у меня есть, сойдёт как жаропонижающее. Горло болит? Сглатываю и киваю, поморщившись. По телу мурашками катится новая волна озноба, от которой внутри будто скручиваются в узел органы. — Бедный ребёнок, — Давид отстраняется, встаёт посреди комнаты. Думает. Слегка сдвигает шторы, впуская в комнату тусклый дневной свет, и идёт обратно, чтобы взять с полочки над кроватью телефон. — Ладно, позвоню хозяйке, может, найдёт, кому будет по пути закинуть лекарства. Заодно узнаю про градусник. Он уходит на кухню, а я перекатываюсь по горячей простыне ближе к краю и зажмуриваюсь. Ни одного упрёка. Ни тени раздражения. Даже не заикнулся, что не может из-за меня, параноика, сам сгонять до ближайшей аптеки и никого не напрягать, так ведь явно быстрее и проще. Голова, всё ещё горячая и ватная, утверждает с пугающей уверенностью: без Давида я бы сдох. Он уже сделал столько, что все мои подозрения… А в чём я вообще его подозреваю? Нет, странностей немало: от этих его свечей до случайно подслушанного телефонного разговора. Но даже если рассматривать версию, что он на пару со своим профессором промышляет какими-нибудь оккультизмом, а я нужен в качестве, скажем, жертвы высшим силам… Ему же необязательно из-за меня страдать? Похоже, что разобраться с этими загадочными вторжениями он хочет искренне, и… Стоп. Что если этот невидимый сталкер хочет меня… спасти? Помешать их страшным планам? Нет, в таком случае он бы вряд ли хотел, чтобы Давид был в курсе. Он пытается не попасться на глаза нам обоим, не скрывается конкретно от главного охранника. Нихрена не вяжется. — Вот, выпей, — над плечом разносится голос. — Хозяйка недоступна, что-нибудь от горла и соплей Дор после обеда привезёт. Медленно сажусь и забираю из рук Давида чудесно холодный стакан. Глотаю и запиваю таблетку. — Мы не поедем на станцию? — Отлежись хотя бы до вечера, там посмотрим. — Это… Я очень невовремя, да? Звучу и хрипло, и сипло сразу. И выгляжу, кажись, не лучше — Давид даже легонько ободряюще гладит меня по руке. — По идее — да, но по факту… Есть время отдохнуть и всё обдумать. Хер знает, правда, хорошо это или плохо. Будем надеяться, твой сталкер не нападение там готовит… Поешь что-нибудь? Отрицательно качаю головой, чтобы не напрягать больное горло. Только вот говорить всё же приходится, когда запоздало вспоминаю: — А Карина? — Что Карина? — Её без вас не выпустят? — А тебе очень надо? — Давид фыркает, будто тоже, как и я сам, не понимает причину такой заботы. — Посидит ещё, не в карцере. Спрошу, когда врач твой перезвонит. — Зачем? В смысле… Зачем врач? Меня просто продуло. — Хотел уточнить, чем тебя можно лечить, чем нельзя… И, не поверишь, она сказала, что забыла вчера что-то сказать по поводу твоих анализов, но конкретно тоже не помнит. Обещала глянуть карту, как освободится. — Я не знаю, как я это делаю… — скриплю, потому что и правда не могу контролировать своё желание не отпечатываться у людей в памяти. Горячий выдох только усиливает головную боль, решаю лечь обратно. Пиздец как хреново. Давид, тоже вздохнув, уходит. А через пару минут на мой лоб ложится холодное мокрое полотенце.