Salvatio Damnatorum

«Ручки любят мыло, Чтобы чисто было! Микробы все трясутся, От пены разбегутся. Раз, два, три — и нет забот, Грязь с ладошек вся уйдёт!» Детский стишок. Мог бы и догадаться… Не стоили эти разноцветные буквы того, чтобы наклоняться носом к провонявшему хлоркой кафелю и вчитываться. Что ещё могло быть тут — над картинкой с енотом-полоскуном из мультика в туалете детской поликлиники? Не штрафы за курение же. Приехали мы к самому открытию — в той больнице, куда меня доставили на скорой ночью, нет нужных тестов и не работает большая часть лаборатории по выходным. Я, походу, всё же умираю. Давид писал моему врачу со станции, что я от аллергии на мёд чуть не откинулся, спрашивал про мою возможную непереносимость чего-нибудь антигистаминного, а она только утром решила уточнить, сколько именно я этого мёда сожрал. Оказалось, такая реакция на его ничтожное содержание в леденцах — нихрена не норма даже с учётом ослабшего иммунитета и простуды. Так что либо аллергеном выступило что-то другое, либо меня ещё и СПИДом заразили под шумок. Не здесь, разумеется — в Краснодаре. Лихорадка, потеря веса и выпадающие перья вполне могут быть симптомами. Смотрю в зеркало. Лицо серое, под глазами синева, а на голове настоящее гнездо — даже рога теряются. Губы почти белые. Облизываю, и не розовеют. Ещё бы. Я на ногах едва стою и снова чуть не хлопнулся в обморок, когда палец проткнули… Выключаю кран и взмахиваю пару раз руками, чтобы стряхнуть воду. Раскатываю рукава. Синяк от катетера расползся на половину руки, а на распухшем безымянном пальце — красная точка. — Семён, — звучит перед осторожным стуком в дверь, которая, вообще-то, не заперта. Туалетная кабинка тут отдельно. — Давай побыстрее, нас позвали. Выхожу, пригладив волосы влажными ладонями. Чтобы меньше пушились. Будто это исправит ситуацию… Всё равно выгляжу хуже зомби, да и дела никому нет. Главный охранник вон тоже помятый. Тоже из-за меня — всю ночь просидел на стуле рядом, хотя та бешеная дежурная врачиха ему соседнюю койку в палате застелила. Дора он отправил собирать печенье, чай, что мы пили, и последний оставшийся вареник. Везти на станцию, чтобы проверили… Хотя шансов мало. Вряд ли там в обход составу найдётся конская доза… мёда? Белка этого, который в пыльце, и от которого у меня обычно только в носу чешется, а тут вдруг началась анафилаксия. Об идее депортировать меня обратно в Краснодар Давид до сих пор и словечком не обмолвился. — По экспресс-тесту результат у нас отрицательный, — радостно сообщает молодая медработница, когда мы оказываемся в разноцветном кабинете для сдачи анализов. За спиной звучит громкий выдох облегчения. — Но для лабораторного исследования мне придётся снова тебе пальчик кольнуть, — мягко улыбается уже мне — так улыбается, будто я… А, ну детская же больница, точно. Привычка, наверное. Хотя к Давиду позади она обращается, как ко взрослому: — Лучше было бы сразу, конечно, но совсем вылетело из головы, когда он падать надумал. Очень чувствительного мальчика вы привели, напугал меня… Не хочется больше мучать. — Ничего, он потерпит, — уверяет Давид. Как будто я контролирую, блин, обмороки… Девушка натягивает скрипучие розовые перчатки и распечатывает маленькое лезвие. — Не волнуйся так, котёнок. Сейчас будет быстрее. Давай из другого пальчика… Быстрее, ага. Что-то слабо верится. В первый раз весь палец мне передавила, чтобы выжать несчастные две капли, а сейчас ещё и руки снова холодные. Выхожу после неприятной процедуры в коридор и сразу пытаюсь надеть оставленный на противно-красном клеёнчатом диване пуховик. В полторы руки сложновато… Пальцы неприятно сморщиваются от зажатой ватки со спиртом, проколотая подушечка снова мерзко горит. Зелёно-розовые стены и яркая стойка регистрации давят на мозг, подпитывая и без того стойкую дереализацию. Хочется на воздух… Полюбоваться наконец городом при свете дня, пока он не закончился. Главный охранник догоняет быстро, так что вскоре я уже топчу снег возле его машины. Её Дор перед отъездом пригнал. — Чего стоишь? — открывает мне переднюю дверь. — Садись. Котёнок… Чуть в сугроб не падаю… От возмущения! — Не называйте меня так. И я подышать хочу… Немного. Мы же больше никуда не торопимся? Вопрос не без намёка, конечно. Во сколько там поезда уходят? Редко же в восемь утра? Смотрел расписание тогда, когда про станцию гуглил, но не запомнил нихрена. — Не торопимся. И я не тебя называю, я её передразниваю, — поворачивается он в сторону больницы с привыкшей сюсюкаться медсестрой. Цвет здания тоже противный, в жизни такого странного зелёного не видел. — Ты и не котёнок уже. Большой котик. — Ну не издевайтесь… Отворачиваюсь со страдальческим видом. На горизонте куча уродливых желтоватых домишек. Четыре этажа, три, пять… Одинаковые окна, где вроде и решёток нет, а всё равно похоже на тюрьму. Лысые деревья, на ветках-обрубышах которых местами болтаются мумии потемневших листьев, идеально дополняют картинку. Но что-то прямо на глазах меняется… Солнце. Сначала только один лучик выбирается из этой серой каши на небе, а уже через секунду начинает до рези в глазах искриться снег, и обшарпанные стены выглядят не такими уж и страшными. Даже начинаю видеть в пятнах облупившейся краски какие-то силуэты — вислоухую собаку, человека в шляпе, кривое сердечко… Щурюсь с непривычки от яркого, такого настоящего света, затягиваю капюшон потуже и почти улыбаюсь. — Солнышко, — Давид тоже поворачивается с более благодушным выражением лица. Порозовевшая от мороза горбинка, бархатистые скулы с точками щетины по бокам… Прикрытые глаза почти буквально светятся, янтарные сейчас — как чай в прозрачной стеклянной кружке. — Это я тоже не тебя называю, если что. Просто радуюсь. Давно его не видел вот так… — Так куда мы поедем? Решаю спросить прямо, пока сам радоваться не начал. Хотя я по идее обрадоваться и должен. Пытался же сбежать буквально… Когда? Позавчера? Вернуться в родные края, где не такой дубак. Забыть про обследования, расследования, больницы и невидимок, начать жизнь с чистого листа… А то пока только рискую с ней закончить. Будто там у меня будут гарантии. Давид принимает вопрос за мою готовность двигаться дальше и разворачивается к машине, так что приходится следовать за ним. — Тут кофейня рядом, — рассеянно отвечает, пока я пытаюсь пристегнуться, всё ещё удерживая пальцем ватку. Надо было выбросить… — Давай пройдёмся, позавтракаем? Вопросительно поворачиваюсь. И едва не сталкиваясь с ним головой — тянется помочь. Близко тянется. Прижимается почти вплотную, пуховики сминаются с тихим шелестом, на обветренную щеку ложится мягкий тёплый выдох. Щёлкает замок. Давид отстраняется, и я в ту же секунду ловлю солнечный блик на ровно постриженных волосах за его ухом, когда неконтролируемо подаюсь вперёд. Перед глазами успевает пронестись родинка на шее. Задеваю кончиком носа, мазнув по горячей коже, и отшатываюсь. — Пройдёмся? — переспрашиваю, убедившись, что выпад остался незамеченным. Указываю глазами на чёрный ремень поперёк груди, сердце в которой перестаёт страшно колотиться. — А… Ну можем и доехать. Прости, я уже с трудом соображаю, — мужчина обессиленно вздыхает. — После прогуляемся, если хочешь ещё подышать. Не успеваю открыть рот, как он бесцеремонно разжимает мои пальцы, чтобы забрать этот раздражающий кусочек ваты, и промакивает напоследок место прокола. Зачем-то дует, как маленькому… Не выдерживаю: — А потом куда? — Отвезу тебя отсыпаться. — На станцию? Или на плацкартную полку? — Нет. Туда я один смотаюсь, надо с Вааром поговорить и разобраться с вашей Кариной… С ней всё хорошо, не переживай, — уточняет на мою попытку перебить вопросами. — Но ты пока остаёшься, дочка хозяйки с тобой посидит. — Что? — Тебе сказали лежать, да и нет смысла кататься — не по всем врачам сходили. — Нет, я про дочку хозяйки… — Ей четырнадцать. — Четырнадцать? — может, я всё-таки того? В предсмертном бреду? — Стоп, погодите… Вы хотите сказать, что оставите меня здесь… с семиклассницей? Почему не с Дором? Давид собирается ответить, но, походу, передумывает, обернувшись на вышедших из соседней машины мать с ребёнком. Щекастый мальчик поедает какую-то булку. — За завтраком объясню. И она уже в восьмом, кажется. — О, ну это совсем, блять, другое дело, — меня накрывает. — Восьмиклашка же от невидимого маньяка на раз-два отобьётся! Вы издеваетесь? Я не останусь… — «Тише», — разносится в мыслях чужой голос, напрочь сбивая мой, внутренний. — Не… Перестаньте так делать, меня это бесит! — Тогда успокойся. — Тогда объясни свои планы сразу, чтобы я успел морально подготовиться, — резко перехожу на «ты» от злости, на что Давид только хмыкает, пристёгивается сам и начинает выезжать с больничной парковки. Это выводит сильнее. — Вам нравится, да?! Нравится смотреть, как я мучаюсь в тупых догадках? Конечно, я же сообразительный, блять! Полудохлый, но сообразительный. Весело, наверное, наблюдать, как я соображаю — охренеть какое развлечение! — Семён, я пиздец какой голодный, — отвечает и, бросив быстрый виноватый взгляд, уставляется на дорогу. Здесь даже полос нет… Просто обледеневший асфальт, окаймлённый с обеих сторон грязными сугробами. — Я отвечу на все твои вопросы, как только перестану видеть яичницу с беконом и чашку кофе каждый раз, когда моргаю. Потерпи, пожалуйста. Живот отзывается на слова о еде громким бурчанием.