Salvatio Damnatorum

Переворачиваю страницу. «На тридцатилетнюю Маргариту из зеркала глядела от природы кудрявая черноволосая женщина лет двадцати, безудержно хохочущая, скалящая зубы. Над её лбом мерцали тонкие серебристые рожки, а за спиной ладно расправлялись лысые птичьи крылья, придававшие облику особую, диковинную грацию орлицы. Нахохотавшись, Маргарита выскочила из халата одним прыжком и широко зачерпнула лёгкий жирный крем и сильными мазками начала втирать его в кожу тела. Оно сейчас же порозовело и…» — Давай, поворачивайся, — заставляет мужчина оторваться от книги. И хмыкает, бросив взгляд на обложку: — Тебе в жизни чертовщины мало? — Тут нет ничего адекватного, кроме Булгакова, — нехотя стягиваю штаны. Совсем чуть-чуть, но за спиной цокают и стаскивают пониже — поясницу обдаёт резким касанием воздуха. Жду, когда пахнёт спиртом, терплю неприятный холодок… — Начинал вчера какой-то детектив, но он слишком — ай! — предсказуемый. Щиплет… И неприятное такое, тянущее чувство — лекарство течёт в тугую мышцу, ногу вот-вот сведёт. Почему-то мёрзнут ступни. Маленький болезненный импульс — игла выходит наружу, — и я тут же хватаюсь за резинку, чтобы натянуть штаны обратно. — Стой, — Давид кладёт руку мне на копчик и не даёт спрятать оголённую задницу подальше от своих посторонних глаз. — Дай ещё полюбуюсь… Охреневше сворачиваю голову на него: — Что? Главный охранник плотно прижимает к месту укола спиртовую салфетку. — Надо подержать, чтобы синяка не было, — встречается со мной смеющимся взглядом на недовольном лице. Шутит, естественно. Отворачиваюсь обратно. — Да и нечем здесь любоваться… Кожа да кости. Тебе все аппетитные места наедать надо. — Ну спасибо, — бурчу в подушку. Опять и смущает, и бесит! Внезапно хочется в него чем-нибудь зарядить — холодной пяткой, например. — За совет. — Я исключительно про здоровье, Семён, — отнимает руку и накидывает мне на ноги сбитое одеяло, как только я возвращаю на место одежду. — Каши вообще не убыло — поклевал, как птичка… Юля больше ест. Силы не из воздуха берутся, постарайся… — Да знаю я! — перекатываюсь на бок. Слово «птичка» проблеском выделяется в тумане мыслей, но сейчас не до того. — Мне все врачи говорят, что я скелет ходячий, психолог полчаса заёбывала вопросами про анорексию! Я просто физически не могу жрать больше! Да, тема больная. Понимаю, что сейчас выгляжу действительно плачевно: последние месяцы в «Алом» и так довели до крайнего истощения, а от стрессов здесь, наверное, ещё пару кило ушло, но… Но про нездоровую худобу я всю жизнь выслушиваю, с самого детства! Бабушка едой терроризировала, будто не в мать у меня конституция тела такая, выпускала из-за стола только со скандалом и слезами. Все её подружки-соседки вместо приветствия причитали, что больно уж щёки у меня впалые, руки как палки, что девочки-то не смотрят на тех, кого ветром сдувает… Хотя с местными ветрами я и правда могу улететь. — Значит, надо чаще, — бросает Давид и отходит. А мне вдруг становится до одури обидно. Не понимаю, правда, от чего конкретно. От этих тупых и очевидных наставлений? Знает же, что мне вообще, блять, не до плана питания сейчас! Знает и всё равно лезет, как бабушка, и от того только хуже. Меня вообще без особой на то причины раздражает каждое его действие сегодня. — Семён, — зовёт как раз, открыв штору. Недовольно поднимаю голову. — Ты насчёт фобии балконов насколько серьёзно? Не будешь каждой мелькнувшей тени шарахаться? — Буду. — Лучше закрыть? Нет, не лучше. Лучше было не открывать вообще, а теперь я уже обратил внимание и вспомнил, что и правда до усрачки боюсь! — Как хотите. Падаю лицом обратно в постель и отплёвываюсь от своих же перьев. Как-то хреново. Думал, буду сегодня совсем убитый, просплю до обеда… Но вскочил в шесть утра, и с шести же утра кипит внутри эта непонятная злость — уже в носу печь начинает. Только бы снова не разрыдаться. Последствия пережитого кошмара, похоже… Из кухни в прихожую громко топает Игнат. Собирается уезжать, а я, хоть и по-прежнему от этого лысого амбала не в восторге, сейчас его уходу не рад. Он хоть выглядит и на всё реагирует по-человечески, а не как… — Ага, жди премию, — доносится голос Давида. Тихий, но без дверей сложно не подслушивать. Дохрена я в последнее время подслушиваю… — Не спорь. Считай, моральная компенсация. Игнат молчит какое-то время, шуршит одеждой. А затем выдаёт: — Да бог с тобой! Сам-то как ладишь со своим… родственничком? Дети тут чуть не окочурились! Вот-вот, особенно Ася! Я не то чтобы эксперт по детским травмам, но психике четырнадцатилетки такой ужастик однозначно нанёс урон. Непоправимый. Слышу, как хлопает входная дверь, и решаю выбираться из кровати. Не могу больше лежать. Держу путь на кухню, чаю выпить третий раз за утро — один фиг заняться больше нечем. Давид в арке преграждает путь: — Тебе тоже моральная компенсация, — протягивает мне плотный белый пакет. Недоверчиво заглядываю внутрь. Коробка какая-то… Телефон?! Охренеть, телефон! — Спа… — хочу поблагодарить, но доползаю глазами только до завязок на худи главного охранника. Блять! Надо держать себя в руках! Сейчас либо разрыдаюсь от такой внезапной радости, либо снова начну штаны с него в беспамятстве стаскивать. — Карина твоя там всем уже мозги выела вопросами, куда звонить, чтоб ваши, изъятые для следствия, вернули, — Давид кладёт руки мне на плечи и мягко толкает обратно в комнату. Я от неожиданности моргаю, и предательская слезинка всё же катится по щеке и падает прямо в пакет, на коробку с… яблочным логотипом! Он мне, блять, айфон купил?! — За ними только лично в отделение, подавать ходатайство… Но я подумал, кому-кому, а тебе средство связи точно не повредит. Так что… развлекайся. Судорожно пячусь подальше сам и на кровать скорее падаю пятой точкой, чем сажусь. Мужчина останавливается, запирая меня в этом маленьком пространстве меж собой и мебелью — если поднимусь обратно на ноги, окажусь к нему вплотную. — Я… — шепчу, впившись в ручки пакета. — Зачем вы это делаете, из жалости? Мне не надо. Надо, ещё как надо! Я до восьмого класса с разбитым маленьким и старым китайским смартфоном ходил, а потом, когда он сдох, всё лето тайно раздавал листовки, чтобы не расстраивать бабушку. Она мне на пятнадцать лет подарила пятнадцать тысяч, ещё десять — мать прислала, и этого бы хватило на вполне себе рабочий андроид, даже с камерой адекватной… Но я грезил этими ебучими брендами и с горем пополам накопил на одиннадцатый. — Семён, тебе — точно надо. Он не идеально новый, там защитное стекло уже установлено и немного отходит в уголке. Симка местная. Сглатываю и пытаюсь подавить в себе… что-то. Хрен разберёт, что я чувствую! Достаю коробку из пакета, телефон — из коробки, так и не поднимая глаз. Хочу убрать всё лишнее на полку в изголовье и… В последнюю секунду успеваю заметить, как что-то белое летит на пол. Бам! Гляжу вниз. Гипсовое сердце, расколотое на части, отлетевшая башка голожопого младенца рядом. Давид не успевает даже двинуться, как моё тело напрягается в ожидании удара. Само. Голова вжимается в плечи, плечи заворачиваются вовнутрь, а локти прижимаются к животу. Блять, я и правда как запуганная собака… Ёбаный Купидон! Главный охранник спокойно осматривает фигурку, почти касаясь осколков стопами в чёрных носках. Только их и вижу. — Не переживай, сейчас избавимся от улик — никто и не заметит. Он мне никогда не нравился. Не особо дружелюбное выражение… Поднимает гипсовую голову и протягивает мне. Пухлощёкий ребёнок и правда смотрит с каким-то недобрым прищуром. А я не могу пошевелиться. Ни когда Давид уходит и уносит с собой большие осколки, ни когда возвращается с металлическим совком и щёткой. Так и сижу, даже когда он опускается на корточки перед кроватью и принимается сметать белые крошки. — Ты видел когда-нибудь статуи Эроса? — обращает чёрные глаза на меня. Снизу вверх. — Кого? — переспрашиваю, не до конца поняв вопрос — сбивает этим непривычным ракурсом. Волосы такие густые и блестящие… Снова зависть берёт. Аккуратно лежат по обе стороны от пробора, выбиваются у лица, падают, рассекая штрихами ровный светлый лоб, расчерченный почти невидимыми морщинами. Выглядят сразу и мягкими, и жёсткими — само собой представляется, как рассыпаются в руке и скользят, гладкие, меж пальцев… — Греческого бога, который для римлян стал праобразом Амура… или Купидона. — А? — никак не могу сфокусироваться, но приходится — Давид тянет руку, чтобы забрать у меня отколотую голову. Продолжает, на секунду коснувшись пальцев: — Есть версия, что благодаря ему и прочим греко-римским божествам у нас и возникло представление о крылатых ангелах… Их изображения стали референсами. — Эрос?.. А в чём тогда между Амуром и Купидоном разница? У первого с латинскими корнями всё понятно: «amor» — любовь… Я думал, второй как раз от греков. — Нет, это две ипостаси римского, — отвечает главный охранник, поднимаясь на ноги. — «Купидон» — от слова «cupido» — «страсть», «желание», «вожделение». Немного другая интерпретация, разные грани высоких чувств. — А со святым Валентином они как связаны? — Никак. Если правильно помню, эти крылатые младенцы с праздником сплелись только в веке восемнадцатом, когда возросла популярность обмена открытками… Можно сказать, во всём виновата коммерция, — Давид делает шаг ко мне и осматривает вроде бы внимательно, но явно витая в своих мыслях. Морщится до складочки меж бровей: — Скоро уже, кстати. — Что? — Четырнадцатое, — поясняет как-то… удручённо. — На станцию ящик для валентинок заказали, в библиотеке поставят. — Боитесь, вам много надарят? — едко фыркаю. Мне-то что? Вручу Вие, если удастся урвать где-нибудь картонное сердечко. И если доживу. — Ага, — вздыхает мужчина. — Мне в начале работы здесь уже «посчастливилось» стать жертвой одной не очень адекватной особы. — А про статуи вы к чему? — Да так. Хотел сказать, что они посимпатичнее этого… того, что мы разбили. Крылатый кудрявый юноша, натягивающий лук…