Salvatio Damnatorum

Не знаю, зачем стараюсь не хлопать дверью и крадусь из своей же спальни. Ещё и с таким видом, будто сам себя обокрал… Мне даже прятаться не от кого — Давид из-за праздника, видимо, весь день сегодня занят где-то вне наших апартаментов. Проверяю записки, которые только что переложил из ящика в передний карман толстовки, будто они могли за эти три шага куда-то пропасть. Острые бумажные края шелестят под пальцами. Горло тоже неприятно колет… Торможу возле дивана и решаю всё же попить воды. Достаю новенькую бутылку с уже знакомой жемчужиной на этикетке и тут же слышу, как за спиной пищит датчик двери. — Привет, — главный охранник, как всегда, кивает на брошенный мной взгляд через плечо, но сразу, не дожидаясь ответа, торопится в свою комнату. Фух… Ненадолго заскочил, судя по всему. Беспокоиться не о чем. Давиду о записках я окончательно решил ничего не говорить. Причин много, самому бы в них не запутаться… Во-первых, я не отметаю вариант, что они как-то с ним связаны. Доводы не самые убедительные: моё из пальца высосанное открытие, что все тут поголовно безопасников «основой» считают, то, что он в указанный день был на вокзале вместе с Собко, и совсем глупое — я уже говорил ему об одной из них, о том, что нашёл её в кармане перед той ночью, о покоцанном атласе, который был в комнате Кости. Но Давид не счёл это важным. Охренеть странно на его месте не верить в такие загадочные совпадения! Во-вторых, я и сам в них не до конца верю. И дурацкая книжка про моллюсков, и записка в чужой случайно выданной мне куртке — это всё могло быть на станции ещё до нашего прибытия, что подтверждают остальные найденные мной вырезки. Нет, ясно, что всё это какой-то шифр среди местных, но он совсем необязательно меня касается. Подумаешь, диверсант какой-нибудь среди учёных завёлся, передаёт секретные сведения иностранным агентам… А ещё я хочу проверить Дора. Его переживания насчёт моего здоровья выглядят убедительно, но не будет лишним узнать наверняка… Так что эти бумажки послужат предлогом: покажу, что доверяю, попрошу держать рот на замке и вброшу какую-нибудь выдуманную хрень… Например, что послание для невидимки оставил в щели подъездного подоконника. Давид там камеру к глазку прицепил — с разрешения хозяйки, они с Асей вместе ей что-то наплели, — так что если вдруг не-ангел действительно сообщник сталкера… может и сработать. А мне бы лицо расслабить. Продолжаю максимально невозмутимо стоять с бутылкой в руках, облокотившись на край кухонного гарнитура, и понимаю, что в жизни, блин, так никто воду не пьёт! Меняю положение на более нейтральное, а затем ещё и телефон беру. Молча пялюсь на своё отражение в заблокированном чёрном экране, создаю вид занятости. Давид выходит, когда делаю глоток. Направляется ко мне. Стараюсь заметно не шарахаться и медленно отхожу в сторону, когда он тянется к холодильнику. Боковым зрением наблюдаю, как достаёт такую же бутылку, одним движением откручивает крышечку, подносит пластиковое горлышко к губам, слегка запрокинув голову… Но не пьёт и наклоняется обратно. Делает шаг ко мне, встаёт совсем близко. Дышит. Смотрит? Чего это он так пялится? Увлечённый слежкой, слегка упускаю момент, когда можно было убедительно на это внезапное приближение отреагировать и хотя бы немножко испугаться. Так что выдаю, изображая оторванность от важных дел: — Что? Выходит грубовато. Так я тоже обычно не разговариваю. — Тебя нужно отругать? Что, блин, сделать? — За что?.. — А чем от тебя пахнет? Не сразу понимаю, а когда понимаю — всё внутри моментально немеет. Зависаю в ступоре, даже вдохнуть не могу, пока мысли в башке раскачиваются от одной к другой, а затем будто солнышко на качелях делают. Ощущение, будто перед бабушкой всё-таки спалился… Но я не школьник! Я больше не школьник, во мне бывали вещи и покрепче, бабушки тоже больше нет. Внутренности разжимаются, а страх пусть и не спадает совсем, но трансформируется в протест. — Мне почти двадцать, — хриплю, ощущая дымную горечь в горле, к которой успел привыкнуть за те несколько минут, пока объяснял всё не-ангелу и нёсся сюда. — Мне можно курить. Давид смотрит оценивающе. Так, будто я бунтующий подросток, который впервые не просто хлопнул дверью, а решил объяснить концепцию личного пространства. Нависает надо мной, сощурив чёрные глаза. Стоит не вплотную, но полы пиджака, раскинутые вокруг его праздничной, похоже, белой рубашки, всё равно кажутся выросшими с двух сторон стенами. — Можно, — произносит неожиданно спокойно. — В строго отведённом для этого месте и если это не нарушает рекомендации в медлисте. Сомневаюсь, что ты был в курилке за корпусом, так что выбирай: штраф от администрации за нарушение правил проживания, с которыми ты должен был ознакомиться, когда подписывал регистрационную карту, или выговор от врача за несоблюдение режима стационара. Ещё раз — это поменяется на расторжение договора или выписку, и ты поедешь в Краснодар. — А минусы будут? — пытаюсь выдавить смешок в ответ на этот серьёзный тон, хотя на самом деле хочется срастись с кухонными шкафчиками. — Я не шучу, Семён. — Ладно, — отвожу глаза. Вот какого хрена мне опять становится стыдно? Пытаюсь перебороть это чувство и, сам от себя не ожидая, в порыве отогнать от щёк жар, выпаливаю: — Я понял, папочка. Давид, кажется, прерывается на середине вдоха. Поднимает брови. Не удивлённо, а будто поаплодирует сейчас моей смелости. — Вот кто так плохо на тебя влияет, — вздыхает с неприятной улыбкой, будто снисходительной. Будто он разочарован, блин, тем фактом, что я не сам придумал, а от Дора нахватался. Лицо начинает гореть так, что очки на носу кажутся прохладными. — Ты же понимаешь, что для тебя это в качестве стоп-слова не работает? — Я не… Я и не думал, — хлопаю крыльями. — Просто вы… слишком контролируете. Сука, вот ещё стою и мямлю теперь, глядя в пол! В горле опять что-то мешается, язык заплетается, а вместо крови будто кипяток. — А, так мне перестать за тобой следить? — переспрашивает Давид с серьёзностью, окутанной насмешкой. — Не проверять, где ты, с кем, не привязан ли к стулу, видим ли для окружающих? Эта язвительность задевает какой-то нерв внутри. Сам сперва не понимаю, но стыд испаряется так же быстро, как изо рта вырывается хриплое злое шипение: — Вас никто не просил следить за каждым моим шагом! Я и так боюсь есть, пить и спать, курение по сравнению с этим — вообще, блять, мелочи… — В этом и проблема, Семён, — продолжает главный охранник спокойнее, словно вообще по боку моя внезапная агрессия. — Меня разочаровывает, что после всего ты на ровном месте решил повредить себе ещё и осознанно. — Это просто одна сигарета! — почти нестерпимо хочется сжать бутылку до противного пластикового хруста или топнуть ногой. — Одного леденца тебе не хватило? — Да выяснили ведь уже, что эти ёбаные леденцы ни при чём! — не выдерживаю и повышаю голос. Морщусь, потому что он гудком разносится в моей же башке. Давид и ухом не ведёт. — И Дор ни при чём! Это вообще нельзя было предугадать, он мне даже не предлагал, точнее, предлагал, но я сам… Осекаюсь. Какое же тупое оправдание! Пусть ничего и не произошло, но если бы… Я ведь даже не видел, как он вытащил из пачки свою! Нужно и правда быть внимательнее. На автомате тяну руки в карман и резко шмыгаю носом, вспомнив, что Давид всё ещё за мной наблюдает. Он вдруг подходит вплотную и аккуратно, за подбородок, поднимает моё лицо навстречу своему. — Карина ваша тебе ничего не предлагала? — изучающе рассматривает, двигая зрачками туда-сюда. И доходит до меня, загипнотизированного его внимательным чёрными глазами, не сразу. — Нет! — сбрасываю чужую руку и отшатываюсь подальше. — Я идиот, по-вашему?! Да даже если бы и да… Я спреем от соплей пшикать боюсь, думаете, решил бы на досуге нюхнуть? С чего он вообще взял, что я обдолбаться мог по-тихому?! Подумаешь, дёргаюсь! Мне по состоянию здоровья положено. И быть излишне подозрительным. Носом я бесконечно хлюпаю просто с мороза! А руки в карман сую каждые десять секунд, проверяя там что-то шуршащее, потому что… Блять. Нужно прекратить! — Покурить же решил, — без эмоций бросает Давид, но, кажется, понимает, что я вполне трезвый, и сам отходит на шаг. Облегчённо выдыхаем мы почти синхронно. — Вы… — понимаю на полуслове, что спор лучше прекратить. — Это какая-то преподская установка или вы правда радикально против курения? — Я не против курения, я всего лишь прошу не дышать на морозе, не тащить в рот что попало и соблюдать правила. — Которые никто не соблюдает? Какая, нахрен, курилка, если даже охранники дымят у этой глухой стены? Давид понуро соглашается: — Которые никто не соблюдает. Повисает недолгая пауза, за которую успеваю в буквальном смысле остыть. — Можно было по-нормальному это сказать, — с остатками обиды поджимаю губы, — а не угрожать выселением. Особенно из-за такой фигни! Я же не ребёнок. — Боже… — мужчина обречённо, но на этот раз тепло усмехается. — Ты не ребёнок, ты кошмарно вредный подросток. — Вы тоже сегодня даже для взрослого какой-то слишком злой, — замечаю, больше отвлекая внимание, чтобы поскорее куда-нибудь смыться. — С порога наехали… Но Давид как чует: — Ты куда-то собираешься? — Нет, — отвечаю слишком быстро и вдобавок мотаю головой. А потом киваю. Бабушка бы точно поняла, что вру, идиот бы не понял. — Хорошо, не придётся на правах злого, уставшего и голодного взрослого отправлять тебя под домашний арест. — Что?! — Что? Мне с этим днём открытых дверей правда хоть на части разорвись, так хотя бы за тебя будет спокойнее. Ужин сегодня пораньше принесут. Собираюсь воспротивиться, но успеваю вовремя захлопнуть рот. Я ведь и так обычно выхожу только до столовой, а сегодня и активностей уже через край, и на станции куча посторонних… Если бы не Дор — сам захотел бы остаться. Вот только… — Я Вие обещал зайти вечером. — Вместе сходим перед отбоем, если освободиться успею, ладно? — Ладно. — Хороший мальчик, — мстит за «папочку» Давид и разворачивается к выходу.