Salvatio Damnatorum

— Мне Дора надо найти! — Потом найдёшь! — Карина умудряется рвануть меня за рукав так, что чуть не валюсь в сугроб. — Позови Христину, зачем тебе я? Мне вообще всего хватает! Не понимаю я, зачем тащиться на эту организованную в холле сувенирную ярмарку. Ясно же, что хотят нажиться на приехавших с экскурсией туристах и хоть чем-то развлечь состоятельных постояльцев. Нам — тем, кто проходит по какой-то социальной программе, — выдали подарочные сертификаты, чтобы тоже могли магнитиков на память прикупить, видимо. А фонд с эмблемой в виде сложенных сердечком крыльев, который у нас в школе собирал канцелярию нуждающимся, привёз целый рейл каких-то старых-новых брендовых шмоток. Остатки со складов или что-то вроде того… На них сертификаты тоже распространяются, вот Карина и волочет меня за собой, голося на всю станцию, хотя я, вообще-то, от Давида прячусь. Даже шпионил за ним из окна, чтобы улизнуть в библиотеку, где мы с Дором условились встретиться. Только вот не-ангела там не оказалось. — Вот и заебись! У Христины нет этой скидочной фигни, а так я и свою, и твою потрачу, если чё-нибудь найду… — толкает Карина меня теперь в спину. И перебивает, не дав возмутиться: — Не смотри так! Этот худак линяет и сверху, и с изнанки, я вся в каких-то белых катышках… — Мне надо найти Дора! — повторяю в очередной раз. — И нихрена он не линяет, у меня такой же! — Ты вместе с ним линяешь, за тобой шлейф уже! — не унимается и опять дёргает меня, даже запинаюсь о ступеньку крыльца. Отпускает, чтобы сбить снег с раздвоенных носов своих сапог, а я просто стучу ботинками друг о друга, разглядывая ребристые напольные плиты и поручни у входа. — Сделай чё-нибудь со своими крыльями, мне даже мои не такими уродскими кажутся по сравнению с этим пиздецом. Раздражённо выдыхаю: — Ты вообще меня слышишь? — Да заебал ты со своим Дором! Может, он тоже там? Поищешь как раз… Затаскивает меня внутрь. В холле, по обе стороны от стойки ресепшна, расположились накрытые скатертями молочного цвета столики, полные всякой всячины. Как в уличных палатках… Магнитики, какие-то куколки в национальных костюмах, статуэтки северных шаманов. Носки и варежки с оленями, понятное дело, унты, шапки на любой вкус… Отдельный угол выделен под мерч самой «Жемчужины», над которым явно поработали профессионалы: открытки в стиле полароидных фото, термокружки, футболки с аккуратной маленькой ракушкой на груди и портретом Ваара во всю спину, сумки-шопперы… Даже маленькие лего-наборы для детей и раскраски-антистресс с северным сиянием. У лестницы располагается нечто вроде информационной стойки того самого фонда… «Крылья свободы». Девушка за ней автоматически-вежливо улыбается, когда мы подходим, и протягивает брошюры. Прям дежавю… Карина то и дело косится на несколько рейлов с одеждой и полки с обувью, а я поднимаю глаза на фиолетовую вывеску сети магазинов, с которой коллаборируется эта вездесущая организация. Серьёзно, в Краснодаре они на каждом шагу, в каждом супермаркете… Даже в «Алом» свой ящик для сбора пожертвований сиротам умудрились поставить рядом с банкой для чаевых! Перевожу взгляд на глянцевый, сложенный гармошкой лист в руке. «Благотворительный фонд "Крылья свободы" предоставляет доступную социальную поддержку людям небесного происхождения, попавшим в трудную жизненную ситуацию. Если вы оказались в тяжёлых обстоятельствах, столкнулись с дискриминацией или нуждаетесь в специализированной помощи — позвоните на горячую линию или обратитесь по одному из адресов, указанных…». Ниже — номер телефона и список городов, в которых расположены центры помощи. — Можете примерить, — девушка за стойкой с крылатым сердцем доброжелательно указывает в сторону двух мобильных примерочных со шторкой полукругом, а я только сейчас замечаю, что держу в руках уже два втюханных Кариной тремпеля с какими-то водолазками. И она же ещё третий мне протягивает! — Хватит, — пытаюсь всучить всё ей обратно — естественно, безуспешно. — Я не нанимался за тобой таскать! — Это вообще-то тебе, — зацепляет она за одну из двух вешалок в моих руках крючок новой. Устало и беззлобно вздыхает: — Заебал ныть, Сём… Опускаю глаза вниз и вижу болтающуюся на покатых железных плечиках чёрную рубашку. Обыкновенную такую, классическую. Мысли тут же возвращаются к Давиду. Даже начинаю озираться по сторонам и высматривать среди копошащихся в сувенирах людей чёрное пятно… Догоняю Карину, убедившись, что всё чисто: — Нахрена мне, блять, рубашка? Главного охранника косплеить я не горю желанием. Да у меня из штанов только джинсы и новые треники, и если с джинсами ещё куда ни шло… — Тут Святой Валентин будет, — объясняет Карина, то и дело вытягивая что-нибудь из слипшейся одежной массы за рукав. Наперегонки с женщиной по ту сторону рейла, похоже. — Христина сказала, после пенсионерского концерта для зожников будет корпоративная бухаловка, а судя по НГ, который она тут отмечала, нам там тоже чё-нибудь перепадёт. — Кто нас туда пустит? — закатываю глаза. — Тебя в изоляторе закрывали недавно. А я прямо сейчас под чисто символическим домашним арестом… И без того мне не до того! Карина обиженно хлопает лысыми крыльями и поджимает губы, будто и правда верила, что все здесь будут эту её выходку дружно за компанию со мной игнорировать. — В разгар веселья придём, всем уже похуй будет. И Дор твой ей сказал, что поуговаривает там кого-то, Давида этого… Или на крайняк к себе позовёт. Я не поняла, правда, куда именно, он и сам не ебёт пока, походу… Короче, найдёшь — спросишь. Пиздуй давай, щас займут! Толкает меня в сторону примерочной. Нехотя плетусь по песочной плитке, хотя спрятаться от толпы вокруг и правда хочется. Совсем отвык от людей. Крючков внутри нет, так что цеплять шмотки приходится к перекладине сверху, а пуховик — сворачивать и класть на деревянный табурет в углу. Задетое крылом узкое напольное зеркало тихо дребезжит… Тесно тут, не развернёшься по-нормальному. Худи снимаю осторожно, следя в оба глаза, чтобы из кармана не выпали записки. Разворачиваюсь к своему отражению. В полный рост выгляжу не так уж и плачевно… Не бросается в глаза измученное лицо, когда я весь как болотная коряга. Расправляю сутулые плечи, выпрямляюсь, насколько могу, и кажусь себе неожиданно высоким, будто успел за время здесь вытянуться и подрасти. И волосы длиннее стали — не выглядят уже огромным, как вторая башка, гнездом… Хотя это они больше капюшоном примялись. И грязные уже. Рога слоятся, нужно подпилить или хотя бы подрезать кусачками, которые мне Давид обещал принести, чтобы подстричь ногти. И побриться пора: пусть и не растёт с виду нихрена, но знаю уже, что рано или поздно это «нихрена» превратится в бесцветные девственные усики и жидкую козлиную бородку. Нацепляю и застёгиваю рубашку под гомон голосов снаружи. Размер и правда мой, пусть сидит на теле чуть мешковато. Длина рукавов так вообще впритык, до косточки, зато есть скрытые прорези для крыльев. Сколько там от моего сертификата останется, если куплю? Снимаю и выискиваю глазами ценник… Нисколько — стоит ровно косарь. — Да-да-да, Даниэль Джозефович любезно предоставил нам такую возможность, — разносится совсем рядом, за шторкой. — Но это всё завтра, завтра… Тело реагирует раньше мозгов: рубашка валится из рук прямо на пол, а я оседаю следом за ней. Паника подкатывает к горлу, подобно тошноте, когда натыкаюсь взглядом на кожаные туфли обладателя голоса в просвете между полом и занавеской. Какой же я идиот… Можно было догадаться, я же слышал имя! Бесшумно вскакиваю на ноги и никак не могу отдышаться. Руки не слушаются, кое-как вогружаю рубашку обратно на плечики негнущимися пальцами, за пуговицы даже не берусь. Что делать? Что мне, блять, делать?! Это точно Руже! Арсений… вроде бы Анатольевич. Иронично, но за всё время, что я с ним спал, имя приходилось слышать только пару раз, краем уха. А надо, надо было, блять, запоминать не только изъёбистую французскую фамилию — так бы сразу понял, от чьего упоминания на Вааровской лекции меня так передёрнуло! Он меня убьёт. Всех нас — Карину и Вию за компанию. И Костю бы убил, если бы он сам не… — Сколько лет, сколько зим! — бесцветный бас, как гром, опять прокатывается совсем рядом и заставляет вжаться в стену. — Вы здесь на экскурсии или, как я, — по работе? По работе, блять, как же! Блять, блять, блять… Передушить он нас приехал, как маленьких цыплят! Не сомневаюсь, что вся эта ярмарка создана, чтобы всех выманить, выкрасть под шумок и пристрелить посреди тундры… Это при самом радужном раскладе. Мысль не поспевает за мыслью, однако смаргиваю пелену животного ужаса, что застилает взгляд, усилием воли разжимаю челюсть и начинаю одеваться… Хрен я после всего пережитого буду шарахаться какого-то… обычного человечешки! Но воспоминания всё равно оказываются сильнее, подчиняют себе тело: роняю очки, не запариваясь и натягивая худи поверх крыльев, а затем ещё сбиваю табурет, когда тянусь их поднять. Приходится ловить ртом воздух, чтобы не завыть от страха. Прав был Давид. Нужно было сидеть у себя и не высовываться… Он же меня ищет? Наверняка ищет! Пусть найдёт, блять, сейчас, прямо сейчас и заберёт отсюда, я хоть до марта под арестом посижу, на любые опыты добровольно подпишусь, лишь бы… Подлетаю от осторожного стука по металлическому каркасу примерочной. — Молодой человек, — взволнованно зовёт девушка — та, от «Крыльев». — Извините, у вас всё в порядке? Грудь распирает от рвущегося наружу истерического хохота почти до боли. — Д-да, — отзываюсь, на ходу соображая, как мне отсюда сбежать. Деваться некуда. Перед примерочной теперь только аккуратные бежевые туфельки этой благотворительницы — прикроет меня, если выскользну прямо сейчас. Натягиваю капюшон, хватаю пуховик и рывком отодвигаю занавеску: — Всё в порядке. Девушка едва успевает отскочить, как я тут же бросаюсь к выходу и несусь к пристрою, как к своему единственному спасению, наплевав и на шмотки, и на Карину, даже задеваю плечом какого-то мужика в пальто у входа в столовую. — «Осторожнее, пожалуйста», — прилетевший вдогонку голос звучит под черепушкой, и я торможу так резко, что из-под подошв искрами летит притоптанный снег. Потому что это, сука, не Давид! Криво ступаю в сугроб, запинаюсь о свою же ногу и не успеваю даже охреневше обернуться, как меня ловят за локоть, и возникшая догадка подтверждается: удержать равновесие помогают почерневшие пальцы его отца. Небесного, блять, отца! — Из-извините… — заикаюсь, отскакивая на шаг. Мужчина добродушно улыбается серыми глазами, отражение фонарей в которых совершенно бесцветное, будто под чёрно-белым фильтром. Осматривается, приглаживая бороду, и ступает по тропинке прочь, а из-за угла, куда я собирался завернуть, неспешно вышагивает Руже.