Salvatio Damnatorum

Всё из-за них. Под пальцами скрипят гладкие стержни перьев, а боль вспышками застилает взор, когда я со слепой яростью впиваюсь в целые пучки и тяну-тяну-тяну… Выдрать удаётся только часть — пух летит сквозь пальцы и мешает. Ненавижу. Как я их ненавижу! Грудь разрывает гневное и горячее отчаяние: хочется то ли разгромить всё вокруг, то ли самому всем назло убиться. Назло матери, что отсыпала мне денег с продажи дома и укатила хуй пойми куда, назло Карине, которая убивается из-за своих лысых обрубков за спиной, хотя уже двести раз могла бы сделать операцию, если бы не торчала и не тратила бесконечно деньги на ногти, губы и рога… Назло Косте, который вечно ржал, что у меня стариковские повадки и что из всех я один до реальной старости дотяну. Сука! Дёргаю так, что кисть хрустит — хрен знает, кисть крыла или нормальная. Как наложить на себя руки, чтоб эти тупорылые отростки как-нибудь эффектно оторвало? Петарду привязать? Отрезать оба вряд ли выйдет — и сил не хватит, и отключусь быстро. И Давид снова прибежит меня спасать. От мысли о главном охраннике начинает трясти: назло ему сейчас хочется вскрыться в первую очередь. Он запер меня здесь… Отобрал и обе карты, и все записки — просто прижал к стене и скрутил руки, не дав и слова вставить про Руже, потому что сам ничем, блять, не лучше, и нихуя мы не в одной лодке! Как я вообще повестись на это мог?! Только за себя он трясётся и за свою тупую работу… Вскакиваю с кровати, потому что охота проткнуть себя первым попавшимся на глаза гвоздём, просто всадить в шею! Пусть найдёт меня в луже хлещущей фонтаном крови. Не сможет больше жить спокойно со своей идеальной семейкой, не сможет трахаться здесь без флешбеков, как обнаружил моё дохлое тело посреди спальни! Блять, да всё он сможет… Ногти, вдавленные в разодранную меж перьев кожу, отказываются входить глубже — пальцы уже дрожат от напряжения. Вдохнуть опять не получается, под рёбрами распирает, а горло сводит спазмом. Конечно сможет, ему моя кончина только убавит проблем. Я же и есть его проблема. С самого начала. Только почему от этого так хочется заорать, если я всё прекрасно понимаю?! На что я надеялся — заиметь что-то общее с очередным мужиком «выше среднего», который в день тут зарабатывает больше, чем мне платили за ночь? Снова на те же, блять, грабли! Пинаю тумбочку так, что выезжает пустой ящик, и до крови прикусываю губу. Оседаю на пол, силясь не зарыдать в голос. Выдранные перья рядом со сползшим карамельным покрывалом размываются под пеленой слёз, так что успеваю заметить на паре очинов кровь только когда очки скатываются на самый кончик носа. И под ногтями запёкшаяся, как грязь… Пытаюсь нащупать, где так сильно разодрал, но безуспешно: печёт повсюду. Утыкаюсь лицом в колени, продолжая по инерции колупать прилипший к повреждениям пух. — Прекрати немедленно, что ты творишь? — Давид, судя по звуку, садится на пол передо мной. Не удивляюсь, что даже не заметил, как он вошёл, но от этого неподдельного ужаса в голосе внутри вспыхивает удовлетворение. Главный охранник обхватывает моё запястье и оттаскивает от перьев подальше: — Я врачей сейчас вызову, и тебя к койке в изоляторе привяжут. Этого хочешь? Безвольно роняю конечность на пол, когда он отпускает. Всё так же не поднимаю головы, но мужчина требует: — Вставай. Терпит несколько секунд моего бездействия, сам тянет вверх за плечи и ловит окончательно упавшие очки. Приходится двигать ногами, чтобы не болтаться тряпичной куклой. Прикрываю глаза от бессилия, оказавшись на кровати, когда Давид накидывает сверху… Сперва решаю, что покрывало, но текстура другая, чересчур мягкая. Вижу, приподняв веки, фиг пойми откуда взявшийся плед неприятного молочного цвета. — Пей, — перед лицом материализуется его рука с чашкой. Горячий чай, о который хочется погреть руки, но мотаю головой — от слёз тошнит, и даже представлять мерзко, как ем или пью… Но Давид пихает посуду мне в руки: — Семён, пей. Удержать выходит, но часть всё же выплёскивается через край прямо на штаны, пока я пытаюсь опустить чашку на колени. Смотрю в неё… Мой тёмный силуэт волнуется на глянцевой чёрной глади, не прекращая, даже когда я беру ровно. Нехилый тремор… Давид, уход которого я снова пропустил, возвращается в комнату с упаковкой ватных дисков и небольшой сумочкой… с аптечкой. Выкладывает на тумбочку флакон с распылителем, бутылёк перекиси, которую опознаю по огромной надписи «3%», и пинцет. Откидывает плед с одного моего плеча. — К свету повернись, — шепчет без злобы и тревоги, с одной только усталостью. Не хочет со мной возиться. Добавляет более участливо, когда моё крыло непроизвольно дёргается от пшика антисептика: — Тише… Аккуратно придерживает и убирает пинцетом остатки выдранного пуха в тёмных пятнах засохшей крови, зацепляя периодически здоровые перья. Поначалу боль ощущается тускло, но быстро набирает остроту, и через минуту подобных манипуляций в глазах уже стоят слёзы. Однако это оказывается не самым страшным… — С-с-ш… Блять… — шипение само вырывается сквозь зубы и перетекает в надрывный стон, когда повреждённых участков касается смоченный в перекиси ватный диск. Адски щиплет, просто адски! Давид только прижимает это пыточное орудие плотнее, промакивая: — Потерпи. Пытаюсь дышать ровнее и сконцентрироваться на том, как воздух неприятно скользит по пересохшим слизистым внутри. Окончательно разжимаю кулаки, когда Давид убирает вату и дует на моё крыло. Жжение сменяется приятным холодком. — Теперь иди в душ, — стягивает он плед до конца и поднимает упавшее покрывало. Послушно встаю, тащусь в сторону ванной, и у самой двери прилетает предупреждение: — Пять минут, потом я буду стучать. Бурчу совершенно искренне: — Зачем? — Убедиться, что не топишься, — почти обыденно отвечает мужчина. — Отсюда услышите, — огрызаюсь из последних сил. — Кашлять же начну… Вряд ли с первой попытки выйдет. Легче вообще башкой о какой-нибудь острый кафельный угол уебаться, чтоб не мучаться… — Мне пойти с тобой, проконтролировать? Хочется кивнуть из вредности, но желание спорить исчезает. — Спасибо, я сам, — пресно уведомляю, прежде чем скрыться за дверью. Песочная плитка на полу и стенах размывается перед глазами, а в душевой кабине приходится перебарывать желание врубить верхний душ на полную мощность: чтобы не мочить крылья, я вынужден крутиться под слабым напором съёмной лейки. Ещё и с настройкой температуры охренеть долго вожусь — вода, терпимая для рук, кажется горячей для остального замёрзшего тела… Но всё же удаётся, привыкнув, поймать несколько секунд дзена, когда сползаю на корточки и мою волосы. Чуть не засыпаю, правда, и роняю душ, после чего нервно смеюсь, пока пытаюсь проморгаться от зарядивших в лицо струй, представляя, что Давид сейчас ворвётся меня спасать… Долго смеюсь, потому что выходить не хочется ни к нему, ни вообще. Просто нет сил. Натягиваю трусы, приложив к себе полотенце пару раз вместо нормальных обтираний, и выхожу. Игнорирую стоящего у двери с пледом в руках мужчину и сразу падаю на кровать, забираюсь под одеяло. Переворачиваюсь на живот. Сон наваливается моментально, но чужое присутствие за спиной то и дело заставляет вздрагивать. Совсем не понимаю, сколько проходит времени, когда матрас, тихо скрипнув, проваливается под чужим весом, а я внезапно чувствую запах — видимо, от пара в душе ушла заложенность носа. Всё тот же запах одежды, тела, разве что одеколон или парфюм сейчас угадывается более чётко, даже пытаюсь идентифицировать и как-то описать его в мыслях, но на ум приходит только «свежий» и «тёплый». Это сочетание странным образом убаюкивает: вспоминается прибрежная сосновая роща где-то… Вроде в Геленджике, или куда меня там бабушка возила после четвёртого класса? Перед глазами проносится, как коричневый пудель тёти Томы — бабушкиной то ли подружки, то ли одноклассницы — бесконечно обнюхивал корни деревьев, что торчали из песчаной почвы тут и там, как мохнатые щупальца. Пахло не так приятно, как от Давида: смолой, пылью в опавшей хвое и застоявшейся солёной водой. Иногда долетал запах канализации пансионата поблизости, где эта бабушкина Тома работала поварихой, поэтому мы рядом и гуляли — встречали её со смены… А когда возвращались обратно, было уже почти темно. С моря веяло прохладой, лай собак кругом и ответное тявканье пуделя смешивались с громким стрекотом сверчков и цикад… — …Слышишь меня? — касание по плечу заставляет вздрогнуть и обнаружить, что я улыбаюсь в подушку от этих грёз. Реально почти заснул… Поднимаю голову, не понимая, что вообще, блин, главному охраннику от меня надо, когда я едва в сознании, как крыло слегка царапает какая-то фигня. Только сейчас замечаю неприятное мокрое ощущение. — Семён? — А? — пытаюсь обернуться, отчего крыло из рук мужчины выскальзывает, и он очень неприятно вздыхает, держа между пальцами зубчатый аппликатор с раствором. Точно, раствор… Выписанная мне по телефону мутная вонючая жижа, которая каким-то чудом нашлась в третьей по счёту аптеке в количестве одной штуки и стоила как крыло самолёта, так что отвертеться от её использования мне совесть не даст. — Я хочу спать. — Спи, — Давид будто отмахивается одной интонацией и продолжает молча выдавливать субстанцию в пространство между перьями. Методично так, сантиметр за сантиметром. Пластиковая ёмкость аппликатора, на которую он нажимает, издаёт неприятный щёлкающе-булькающий звук. — А что вы спрашивали? — Не больно ли тебе. — Только холодит, — раздражённо бурчу в ответ. — И какая вообще разница? Было бы больно, вы бы сказали потерпеть. — Так, обижаться на меня будешь завтра, обсудим ещё твоё поведение… — отвечает главный охранник. Что странно — совсем беззлобно, без угрозы. — Не трать силы. Тем более на то, что сам себе придумал. Я действительно пытаюсь расслабиться, хотя чавкающий звук и холодная маслянистая жидкость, что выплёскивается с ним, и не дают провалиться в желанный сон.