Спасибо…Наверное

Говорят, что место, где ты живёшь — это отражение тебя, твоего внутреннего мира, твоих чувств и эмоций. Это всегда было загадкой для него. Он слабо понимал, как предметы, купленные в каких-то магазинах, могут рассказать о том, какой он. Например, взять оранжевый пуфик. Он большой и яркий, удобный. Но кто-то однажды сказал, что такой цвет говорит о яркой, дерзкой и сильной натуре. Ему казалось это бредом. Но спорить не стал. Лишь пошире улыбнулся и сказал: «Да, это про меня», — вставая в позу чрезмерной уверенности и тыкая в себя пальцем. Сейчас, находясь в комнате в полном одиночестве, этот пуфик был просто пуфиком. А он был просто собой. Да, люди действительно слишком странные. Он ведь не такой. Не такой дерзкий, не такой активный и радостный, не такой эмоциональный. И, пожалуй, единственное, что действительно выдавало «его» в этой комнате — это холсты. Ладно, он соврал. Было ещё кое-что. Это — сама комната, а не её наполнение. Белый потолок и пол. Серые, почти белые обои. Светлая кровать и её постельное, светлые занавески. Конечно, это всё хорошо смешивалось с разными цветами — жёлтым, красным, зелёным, синим. Создавая достаточно яркую, но не перегруженную комнату. Но эта белизна отражала его натуру. Белая, чистая. В ней нет ничего. Она даже не притягивает солнечный свет. Но он научился разбавлять её красками. Чего толку, правда? Он мог выбрать наполнение сам, но он всё ещё был притворщиком. И это тоже он выбрал сам. Скидывая вещи с плеч в какой-то угол, он прошёл вперёд, садясь на свою кровать. Достал из прикроватной тумбочки аптечку и подошёл к зеркалу. В отражении его встречали серые глаза, белая кожа, белые волосы. И только краска да заколки пытались как-то скрыть это. Хах. Действительно, совсем как его комната. Он смотрит с минуту на себя, не испытывая ничего. И переводит взгляд на щёку. По ней не так давно сильно приложились — ему показалось, что даже порезали. Нужно было обработать и заклеить пластырем. Благо даже эти пластыри не вызывали вопросов, а лишь дополняли его образ «весёлого и творческого друга». Внимательно осмотрев место и не заметив следов, он отошёл от зеркала и убрал аптечку обратно. — Не сегодня, подруга. — Он привык общаться сам с собой, а ещё больше привык делать это в своей манере. Может, это помогало ему понимать, что он всё ещё здесь. — Нужно разобрать вещи. Подходя к ранее кинутой куда-то сумке, он достал холст. Тот самый, нарисованный сегодня в парке. Ему правда понравилось то место. Он совсем не ожидал, что в день, когда его попробуют избить или изнасиловать — он точно не знал — принесёт ему пару идей для рисунков. Пока он сидел в тот день на земле, хорошо смог разглядеть звёздное небо. Оно было насыщенным и притягательным. А свет, что падал на дерущихся людей, был мягким и приятным, хорошо рассеивался и освещал небольшой участок улицы, попадая даже на ветви деревьев. Создавая атмосферную картину ночного уединения в месте, которое буквально через пару часов заполнилось бы множеством людей и потеряло бы этот свой шарм. А ещё он смог разглядеть кроваво-красный взгляд и слёзы, которые текли из этих глаз. Ему стало интересно. Этот человек был диким, как зверь. Горел изнутри ярким пламенем, готовым уничтожить всё на своём пути. Но вот эти «слёзы»… Они словно позволяли заглянуть в душу этого человека. Он плакал. Был бешеным чудовищем. И плакал. Пожалуй, это завораживало куда больше, чем ночное небо. Завораживало больше всего, что он видел до этого дня. Всё, что он рисовал ранее, померкло на этом фоне. Герой, что помогает слабым, окрашен в кроваво-красный цвет и плачет от своего же зверя внутри. Он всегда знал, что такое сочетание было словно убийственной горючей смесью. Ненависть всегда казалась ему слишком тёмной и тягучей эмоцией. Злость и ярость — слишком агрессивными, яркими и насыщенными. А голубой напоминал о спокойствии, но сильная концентрация приводила к появлению океана, в котором ты тонешь. Сочетать эти цвета в картинах было сложно, да и он никогда особо не хотел. Но, увидев это дикое сочетание в человеке, своё мнение решил изменить. Откладывая холст подальше, он вспомнил: после той сцены тот парень выглядел крайне неловко и странно. Он хотел уйти поскорее, но почему-то оставался на месте. Ему было непонятно, но он слишком хорошо знал: «Если собеседник хочет уйти — дай ему эту возможность». Он её и дал. Да вот только на следующий день, когда он всё-таки решил запечатлеть то небо на холсте, за ним будут наблюдать эти пара красных глаз. Признаться честно, в тот раз он был этим потрясён? Просто не знал, что думать. Все действия этого человека выходили за логику. Он грубил и хотел уйти, но оставался и смотрел. Его глаза излучали интерес и тепло, а руки скрещивались, чтобы защитить себя от незнакомца. Ах да, те самые руки. Он запомнил их с первого дня. Как после одного резкого и чёткого удара в челюсть на костяшках этих длинных пальцев проступили кровавые следы. Красный. Много красного. Он никогда особо не придавал ему значения, предпочитая выбирать менее агрессивные цвета или более мрачные. Красный был для него слишком непонятным. Но в вечер того дня красный стал для него источником вдохновения. Он много рисовал. Нарисовал и пламя, и глаза, и руки. И много думал: почему они так не похожи на те, что он когда-то видел? Возможно, тайна крылась в самом человеке, который обладал ими. И ответ нашёлся сам. Когда они наблюдали за ним. Когда он смог понять, что его рисунки меркнут по сравнению с этим красным. Когда пальцы, которые даже не удосужились обработать и скрыть, блестели как герои победы. Да. Этот человек не был похож на тех, кого он знал. Непонятный и яркий. Слишком яркий для него. Да, он не чувствует всего того, что чувствуют другие. Но он знает, что хорошо, а что плохо. Он заботится о друзьях и близких. У него есть то, что ему нравится. Он думает о будущем. По правде говоря, ему было всё равно на то, что, когда он веселится с друзьями, ему приходится немного подыгрывать их веселью. Ведь ему хорошо. А то, что эту радость надо играть, — дело не сильно страшное. Главное, чтобы не узнали. Но рядом с тем человеком он почувствовал, как ему хочется узнать об эмоциях ещё больше. Возможно, это было лёгкое восхищение — такое, которое он смог испытать когда-то давно в детстве, глядя на картины незнакомого никому художника. Тот человек его вдохновил. И, по правде сказать, ему нравится в его компании. Хоть он и видел его всего два раза, но для такого, как он, определить, хорошо ли ему с человеком, было достаточно. Но, возможно, только он мог определить это так хорошо. Ведь вместо того чтобы слышать это грубое и сухое «нет», он заметил, как бегал взгляд. Как неловко тот попытался что-то сказать после. И как сразу стало понятно: наблюдал он так пристально лишь потому, что думал, что об этом не знают. Но нет, его заметили сразу. Слух был слишком хорошим, как и зрение. Поэтому без внимания не остался ни приход, ни то, как после грубого отказа красноглазик остановился и прислушивался. — Интересно, если бы я не ушёл, он бы продолжил стоять или развернулся, а может, и вовсе ушёл бы? — вести диалог с самим собой всегда было интересно. — Думаю, он бы развернулся и сказал: «И что ты встал тут?» А сам бы внутри сгорал от неловкости. Что за человек. Мысли об этом были приятными, и он решил, что хочет продолжать о них думать и вспоминать. У него мало что могло вызвать такой интерес, поэтому дать волю этому стоило. Для себя лично он решил, что попытает удачу и попробует ещё прийти. --- — Совсем обнаглел, неблагодарное животное. Шлеп. Пощёчина. Звук отдавался эхом. Щека горела. — Малолетний ублюдок. Ещё один удар. По той же щеке. Женщина, стоявшая перед юношей, пыхтела от злости и сжимала челюсти до появления вен. — Тварь, да как ты посмел перечить своей матери? — она хватает его за подбородок. Резко. Неприятно. — Ты. Никто. Пинок ногой — и Инк падает на пол. — Ты обязан выполнять то, что тебе говорят. Женщина разворачивается, поправляя свои перчатки и длинное роскошное платье, обтягивающее её фигуру, выдавая в ней действительно красивую и взрослую даму. Обладая при этом притягательным взглядом лицом с милыми чертами и пухлыми губами, крашеными в тёпло-русый волосами и голубыми глазами. Прекрасное и убийственное сочетание. — Подойди. К ней подбегает слуга. — Принеси мне плеть. Думаю, этот гадёныш давно не получал наказание, раз смеет дерзить. Молодая девушка скрылась по приказу, чтобы через пару минут прийти с нужной вещью. — Раздевайся. Он хорошо знал: нужно просто сделать, как сказали, и перетерпеть. Возможно, где-то сыграть страх, боль и раскаяние. Иначе эта пытка будет слишком долгой. Однажды он никак не показывал, что ему больно — это взбесило женщину ещё больше, так что она его чуть не убила. После этого он научился: «Нужно играть страх, жалость и раскаяние, тогда это закончится быстрее». Он разделся и встал на колени перед своей матерью. И из его глаз потекли слёзы. Он плакал, но не по-настоящему. Слёзы были из флакона. Для эффекта. — Мама, пожалуйста, не надо, прошу тебя. Я так больше не буду, обещаю. Мамочка моя. — Он сделал свой голос как можно более плаксивым, жалким, униженным и покорным. Подполз к ней ближе. — Мамочка. Кто-то мог бы сказать, что он выглядит жалко и потерял всю свою гордость. Но её у него не было. А вот желание поскорее закончить это — было. — Ох, мой дорогой сыночек, — ласково отозвалась она и подошла ближе. — Да, мамочка? — ласково отозвался он, прильнув к руке. Всячески стараясь играть свою роль на все сто. — Я знаю, ты хороший мальчик и, конечно, будешь хорошо себя вести. Казалось, что на этом всё и закончится. Но… Хлёст. По бедру пронеслось жаркое чувство рвущейся плоти. — Но ты должен получить урок. Не волнуйся, это будет лишь небольшой урок. Ещё удар. Конечно, он знал, что избежать боли не получится. Но, судя по тому, что он услышал, это хотя бы будет недолго. Какое-то время он точно не сможет выйти. Но это не страшно. Ещё удар. Под ногами скапливалась кровь. «Больно, мама, больно». Думая о своём, он ни на минуту не отходил от роли. Это стало его второй сутью. Игра стала его вторым «я». «Я так больше не буду. Пожалуйста». Удар. Кровь смешивается со слезами. А ведь он просто сказал, что хотел бы побыть дома, а не идти на встречу с крайне важными партнёрами бизнес-мира. Ещё удар. Разрывает кожу на руке. Оставляет кровавый след. Он знал, что это может быть чревато побоями. Но те красные глаза были слишком притягательными, чтобы упустить возможность их увидеть. «Не надо, нет, прошу, остановись». Он упал на пол. Кровь под ним собиралась в лужу. А теперь он не пойдёт на встречу. Но и их не увидит. И почему-то эта мысль была ему не очень приятна — и стала неприятнее, чем удар, пришедший вместе с ней. Он застрял где-то глубоко в сознании, отключаясь от мира. От мира, в котором его избивает его же мать, а он играет невыносимую боль на потеху её эго. --- Он не знает, сколько прошло времени, но он осознал, что лежит в своей комнате. Рядом с кроватью — их семейный врач, работа которого была сделать всё, чтобы на его лице и теле не осталось шрамов и он не сдох. Врач, правда, был добрее — помогал, чтобы раны и синяки заживали быстрее. А чуть дальше от него стояла эта женщина. Её лицо было железным и с ненавистью. Ни грамма жалости или вины. — Заполнил свою комнату хламом. Лучше бы учился усерднее, а не свои каляки рисовал. Она со злости пнула одну из стоящих на полу картин, и острый носик её туфель проделал в холсте дыру. Это была та самая картина. Та, которую он рисовал под взглядом красивых красных глаз. Он не знал почему, но ему не хотелось смотреть на это. Он не хотел видеть этого. И эту женщину — тоже. Но и взгляда от картины оторвать не мог. Он не знал почему. Хотелось уйти в тот парк. Уйти и не вернуться. — Ты являешься частью этой семьи, — женщина остановилась перед тем, как выйти из комнаты. — Помни это, Инк. Это было последнее, что он от неё услышал. И эти слова звучали как проклятье — жуткое и смертельное. То, от которого невозможно избавиться и стереть с себя. «Он часть этой семьи». Он часть этого проклятья. --- Когда Инк засыпал, у него было смутное предчувствие, что на следующий день боль в теле будет сильной, но не такой, чтобы он не смог встать. И нет. Он мог бы встать, но это сопровождалось адской болью. По своему опыту Инк знал: лучше дать телу время восстановиться, иначе проваляется так с месяц. А ему нельзя. Никак нельзя. Избиение матерью было последним, о чём он мог бы думать сейчас. У него есть друзья, которые будут переживать и искать его, если он им хоть что-то не напишет. А если напишет — они захотят его проведать. И им уж точно не стоит знать, что его собственная мать избила его до состояния «лежания». И у него было желание увидеть того парня. Всегда скупой на эмоции Инк действительно помешался за этот короткий срок на юноше, у которого эмоции были выкручены, кажется, на все двести, а то и триста процентов. Это подкупало. Инку нравилось всё красивое, необычное, выходящее за рамки. И этот парень был всем этим вместе взятым. Инку не хотелось, чтобы из-за его долгого отсутствия потерялась эта возможность встречи. У него ведь не было ни номера, ни даже имени. Да, он мог попробовать найти по описанию в интернете — явно людей с такой внешностью мало. Крайне мало. Но велик шанс, что он вообще ведёт закрытый образ жизни, и в интернете ничего не будет. Это приводило к нерадужному выводу: если Инк не появится в том месте как можно скорее, он потеряет единственную связь с красноглазиком. Помешательство иногда бывает слишком странной вещью. Особенно для Инка. Он не скучал и не тосковал. Он просто не мог этого чувствовать. И, по правде сказать, если всё же связь оборвётся, он не почувствует ни грусти, ни горечи, ни досады. Возможно, забудет об этом уже через неделю с мыслями «Значит, не судьба». Но он заинтересовался. Даже не так. Возможно, сам являясь бездонным сосудом для эмоций, тот парень своим зарядом смог хоть и внешне, но заполнить этот сосуд. Нет, сам Инк не смог почувствовать ни злость, ни гнев в тот день. Но он чувствовал и видел эту энергию, которая заполняла его изнутри и цепляла. Ему это понравилось. И он хотел ещё. А для этого ему нужно как можно скорее встать на ноги и надеяться, что, когда он сможет это сделать, шанс ещё будет. Дотянувшись до телефона и наспех написав в чат, что он приболел и на связь будет выходить редко, и что не нужно его навещать — болезнь заразная, — Инк отвернулся, укутался сильнее в одеяло и уснул. --- Никогда ещё дни не тянулись так долго. Он наспех накинул на себя шарф и свою голубоватую кофту с мехом на капюшоне. Хватая сумку с художественными принадлежностями, закинул её на плечо. Это был финальный штрих перед тем, как окно его комнаты открылось — и он уже выученными движениями влез в него. Он так делал уже давно. Никому в доме не было до него дела. Главное — делать, что говорят, а дальше — не отсвечивать и не создавать проблем. Собственно, Инка это более чем устраивало: его ночные вылазки ему нравились, и лишаться их ему не хотелось. Хотя он прекрасно понимал, что всё в доме знают об этом. Но он не создавал проблем и не попадался на глаза. Играл по их правилам, чтобы в случае чего общественность знала не «родители сами его выпускали в такое позднее время, буквально через главную дверь», а «этот несносный ребёнок сбегал из дома под покровом ночи. Бедные родители даже не знали о таком скверном хобби их сына». Его родители не готовы быть тварями. А он — вполне готов. Вытащив сумку из комнаты, он уже крепко стоял на ногах — но уже на улице. С момента последнего его выхода прошло немного больше недели. И Инк был не совсем уверен в том, что делает. За эти дни он много думал — конечно, в перерывах между болью, приходами врача и звонками от друзей с их волнением и желанием поддержать и развеселить. Нет, Инк был им всем благодарен. Да вот только красные глаза смотрели на него каждый день. Это было сложно контролировать. И он надеялся, что, придя сегодня, у него ещё есть шанс их увидеть. Почувствовать их. С такими мыслями он и не заметил, как сначала обычный шаг сменился быстрым, а потом сорвался на бег. На самом деле парк был не так далеко от дома — минут пятнадцать-двадцать. Но терять время ему не хотелось. Ведь, быть может, он уже потерял. Пробегая мимо очередного дерева и сворачивая за угол, Инк думал. Инк умел жить в мире красок, где он просто белый. Он не считал себя странным или ненормальным, просто знал, что немного другой. Знал и то, что это может пугать других, но и это не было проблемой. Ещё маленьким он понял одну вещь: люди не могут управлять собой. Ими управляют эмоции и чувства, зависимости, убеждения. Если кто-то злится — он, возможно, боится. А если боится — хочет избавиться от этого. Примерно такой была его мать. Он знал: она его боялась. И этот страх засел однажды, когда окровавленный мальчик лет шести смотрел абсолютно пустым взглядом на свою маму и сказал: «Мама, кушать хочу и рисовать, пойдём?» — и слабо улыбнулся. Так себя не ведут обычно. И всё, что выходит за эти рамки, пугает. А если пугает… Вы уже сами знаете. Он не понимал причину страха. Люди — животные. А животные хотят жить, инстинкт самосохранения. Вот он так и проявляется. Ничего странного и необычного — просто природа. Поэтому он и научился жить красками, которых этот мир ждёт. Он знает, как поддержать или порадоваться с друзьями. Где волноваться, а где вести себя дерзко и уверенно. Он знает, что плохо делать, а что хорошо, и сам выбирает, что хочет делать добро и хорошие вещи. Он собрал себя сам — свой образ, свою личность, свой характер — и не стыдился того, что ему приходится его играть, а не чувствовать. Только вот… В тех глазах он не увидел страха. Они были удивлёнными, неловкими, но не боялись — несмотря на то, что увидели эту пустоту. Инк даже самому близкому другу не говорил, а уж тем более не показывал. И не потому, что не доверяет, а потому что знает: это испугает. И даже если друг не покажет этого, скажет, что всё нормально, и продолжит общаться как ни в чём не бывало, будет так же дорожить и помогать — это всё равно останется следом в его памяти и в его отношении. А Инк этого не хотел. Пусть лучше знают его лишь как образ. Ведь даже так он доверял им важное. Но тот парень — другое дело. Первое, что он увидел, — не образ, а самого Инка. И не сбежал, не ушёл, помог. А потом на следующий день сам же и подошёл. Это была для него загадка. Загадка, которая засела в голове вместе с желанием ощутить энергию. Если говорить начистоту, Инк успел придумать слишком много причин, почему он просто обязан увидеть его снова и почему обязан укрепить их связь. Поэтому сейчас он, уже весь запыхавшийся, бежит по тому самому парку, по дорожке, освещаемой тусклым жёлтым светом фонарных столбов. Вокруг — шелест деревьев и ночной воздух, отдающий холодом и вызывающий мурашки на теле, в контраст с разгорячённым телом юноши, который, кажется, вот-вот упадёт от такого марафона. Но он воодушевлён и ускоряется ещё больше, когда видит это место, эту скамейку. Надеясь, что он там. --- Эррор никогда не был человеком слабой воли, и всё же не понимал, почему не может придерживаться своего решения не приходить снова и снова в это место. Правда, одно решение он всё же принял — твёрдо. До этого он брал с собой ноутбук и подолгу, бывало, почти до утра, работал на нём, смотрел что-нибудь или играл. Он умело находил, чем себя занять, и это неплохо отвлекало его от мыслей. Но сегодня он вышел реально просто покурить. Придёт — хорошо, не придёт — он уйдёт и не потратит столько времени на ожидание. Его, по правде говоря, уже раздражало его собственное поведение за последние дни. Буквально неделю назад он бы сам с себя посмеялся, если бы услышал всё то, что сам же делал. И эта мысль тоже не льстила ему. Какого хуя он вообще это делает? Почему? Зачем? И всё больше он не понимает, зачем он тогда влез в это дерьмо. Зачем решил помочь. Это было не его дело и никогда не было его. Ему вот никто не помогал, когда его били толпой. А он решил в героя играть. Почему он тогда подошёл смотреть эту картину, чёртову? Всё больше вопросов. И почему-то они касались уже не только Кляксы. Эррор стал думать о том, зачем он вообще всё это делает и почему. Он жил хорошую жизнь — с учётом его перспектив с детства — даже шикарную. Ни в чём не нуждался, имел хорошего друга. Чёрт дёрнул. Помог. Хорошо. На кой хуй полез потом? Ладно, этому тоже можно найти оправдание: парень тот явно красиво рисует. Не посмотреть — грех. Но какого чёрта он неделю приходит и ждёт его? Эррор знает: ему интересно всё необычное. И он мог бы всё это списать на это. Опять. Но в этот раз он, блять, хочет быть предельно честным с самим собой. И он был предельно честным. Этот парень вызвал интерес, потому что был полной противоположностью. Несмотря на то, что в глазах читалась пустота, он всё же понял: там — целая вселенная. Вселенная, в которой этот мальчик предельно честен с собой. В нём была гармония. Того, чего так не хватало Эррору, который ни с миром, ни с собой не может сладить. Чувствуя ёбаное раздражение даже от того, что он, сука, проигрывает в этом какому-то мальцу. И что хуже всего — это притягивает. Окурок раздражённо летит на землю и придавливается ногой. А его хозяин уже делает шаг вперёд, но замирает. — Чёрт бы тебя побрал, ёбаная Клякса, — ругается Эррор достаточно громко. А что? Может позволить. Он один. — Ты это обо мне? За спиной он слышит знакомый, но в этот раз весёлый голос. Повернув голову, он видит: впереди стоит парень — ниже его ростом, слегка упирается руками в колени, пытаясь отдышаться. На плече у него висит тяжёлая сумка. Волосы растрёпаны от долгого бега, а в глазах сверкает лёгкий живой блеск. Он смотрит прямо на Эррора, а его коричневый шарф мягко развевается на ветру. Эррор смотрит странно. Он чувствует что-то вроде удовольствия. Гордость, блять. Ему нравится, что к нему бежали. Не то чтобы он ждал. Но… приятно, что ли. Чёрт, о чём он думает. «Явился», — хотел бы он сказать и ухмыльнуться, но, кажется, это не в тему. Они ведь даже не друзья. Но, кажется, за этот срок и за то, сколько он думал, они стали близки. И всё же он не сдерживает ухмылки. — Меня Инк зовут. — Эррор.