Ее Величество Царица

      Оставь на время суету снежных улиц, погони, заговоры и прочие мирские треволнения, ибо путь наш лежит ныне в самое сердце ледяного царства — в чертоги, куда не ступала нога простого смертного, а если и ступала, то лишь затем, чтобы никогда более не выйти на свет. В Заполярный дворец. Обитель Той, чьё имя здесь произносят шёпотом и непременно с оглядкой. Царицы.       Утро в этом месте наступало не так, как в остальном мире. Здесь не было ни петушиных криков, ни суетливой беготни слуг, ни скрипа телег за окном. Здесь царила тишина — та самая, глубокая, звенящая тишина, какая бывает лишь в склепах, где покойники уже не мечтают о воскресении. Свет, проникавший сквозь толщу ледяных стен, был холодным, голубоватым, лишённым даже намёка на тепло. Он не освещал, а скорее проявлял очертания предметов, словно нехотя, по обязанности.       Личные покои Царицы представляли собою зрелище, способное вызвать оторопь у любого, кто привык к человеческому уюту. Огромная комната, стены которой были сложены из матового, никогда не тающего льда. Ни картин, ни гобеленов, ни прочих излишеств, столь милых сердцу простых смертных. Лишь низкое ложе, застеленное белоснежным песцовым мехом, да высокое кресло у окна, напоминавшее, скорее, трон в миниатюре. И повсюду, на каждой поверхности, тонким слоем лежал иней, искрившийся в скупом свете, словно алмазная пыль.       Царица не спала. Она сидела в кресле у окна, закутанная в тяжёлую меховую накидку, и смотрела на падающий за окном снег. Её лицо — та самая знаменитая ледяная маска, о которой слагали легенды, — было неподвижно. Сапфировые глаза, прекрасные и пустые, словно замёрзшие озёра, были устремлены в серую, кружащуюся мглу. Она не шевелилась, словно сама стала частью этого ледяного интерьера, ещё одной статуей в царстве вечной мерзлоты.       У её ног, положив огромную голову на лапы, лежал Буран. Огромный белый пёс, чья шерсть искрилась, словно свежевыпавший снег. Он не спал. Его умные, янтарные глаза, полные древней, нечеловеческой печали, были устремлены на Хозяйку. Изредка он поднимал голову и тихо, едва слышно вздыхал, словно понимал то, чего не дано понять никому из смертных.       А Царица думала. Мысли её, холодные и острые, как осколки льда, кружились в голове, не находя выхода. Она снова и снова прокручивала в памяти тот миг на Ледяной площади. Свист стрел, разрывающий воздух. Паника, крики, кровь на белом льду. И фигура Пьеро, возникшая из ниоткуда, словно соткавшаяся из самой метели. Его чёрный плащ, вставший стеной между ней и смертью. Глухой, влажный звук входящего в плоть меча. И его кровь — горячая, алая, такая чужеродная в этом царстве холода, — залившая серебристый мех.       И свой собственный жест. Тот, которого она сама от себя не ожидала. Она коснулась его щеки. При всех. Позволила себе эту мимолётную, непозволительную слабость.       «Лёд треснул, — подумала она, и эта мысль была холоднее любого мороза. — Этого нельзя допустить. Лёд должен быть крепок. Иначе всё рухнет. Всё, что мы строили. Всё, ради чего мы живём. Всё обратится в прах и пепел, как и тот, другой мир…»       Она прикрыла глаза. Снег за окном всё падал и падал, заметая следы и готовя сцену для нового акта этой бесконечной, ледяной драмы.       В то же самое время, в другом крыле бесконечного дворца, в комнате, столь же аскетичной, но наполненной не льдом, а книгами и тенями прошлого, бодрствовал ещё один человек. Пьеро. Нулевой Предвестник. Правая рука Царицы. Её ум, её тень, её единственная опора в этом мире, сошедшем с ума.       Он полулежал на низкой кушетке, застеленной тёмным мехом. Его левое плечо было туго перевязано, повязка слегка окрасилась кровью, но он уже не выглядел тем смертельно бледным призраком, каким был в первые часы после покушения. Напротив, в его единственном видимом глазу — ярко-голубом, холодном, как осколок льда, — горел сосредоточенный, живой огонь. Огонь ума, не желающего сдаваться ни боли, ни обстоятельствам.       В руке он держал сложенный вчетверо листок плотной, серой бумаги — донесение, только что доставленное ему лично Евгенией Орловой. Он пробегал глазами по ровным, убористым строкам, и его тонкие губы чуть заметно кривились в подобии усмешки.       «Итэр посетил Дворец Арсенала. Встретился с мастером Яромиром Златоустом. Получил доступ к старому архиву. Нашёл записи алхимика "Сурьмы". Квитанция на ингредиенты для яда "Снежный огонь". Обрывок письма с пометкой "Е.И.В.". Имя "А. фон К.". Улики указывают на баронессу Шереметеву, но возможна подделка. Ведёт собственное расследование. Слежка со стороны Шереметевой и опричнины усиливается. Баронесса отдала приказ о его задержании. Итэр скрылся на старой мельнице за городом».       Пьеро отложил донесение и задумался. Этот чужеземец… этот Путешественник, явившийся из иных миров, словно призрак, и впутавшийся в самую гущу снежноградских интриг… Он действовал быстро. Умело. Дерзко. Словно был рождён для этой ледяной игры.       «Опасен, — подумал Пьеро. — Но полезен. Очень полезен. И он защитил Её. Встал между Ней и стрелой, не раздумывая. Как и я. В нём есть… что-то. Какая-то искра. Если его направить, если дать ему верную цель, он может стать ключом. Тем самым ключом, который отопрёт эту проклятую дверь, за которой скрывается предатель».       Но можно ли ему доверять? Впрочем, доверять в Снежной нельзя было никому. Даже себе. Особенно себе. И всё же… И всё же Пьеро чувствовал, что этот чужеземец — не просто пешка в чужой игре. Он — переменная. Та самая, о которой говорила Царица. Переменная, способная нарушить хрупкое, ледяное равновесие. И либо спасти их всех, либо погубить окончательно.       Пьеро, превозмогая боль, поднялся. Каждое движение отдавалось в раненом плече тупой, ноющей болью, словно кто-то невидимый медленно проворачивал в ране ржавый гвоздь. Но он не позволил себе ни стона, ни гримасы. Он — Нулевой Предвестник. Основатель и лидер Фатуи. Правая рука Царицы. Слабость здесь была непозволительной роскошью. Слабость здесь каралась смертью. Или того хуже — забвением.       С помощью молчаливого, бесшумного слуги, чьё лицо, казалось, навсегда застыло в выражении угодливой готовности, он облачился в свой строгий костюм — чёрный, без единого украшения, но сшитый из тончайшей ткани. Серебряные пуговицы с гербом Фатуи, безупречно белая рубашка, высокий воротник-стойка. Поверх всего — длинный, до пят, плащ из плотной чёрной материи, подбитый серебристым мехом неизвестного зверя. Тот самый плащ, который был пробит мечом и залит кровью. Его уже успели зашить и вычистить, но Пьеро, надевая его, на мгновение замер, ощутив исходящий от меха слабый, едва уловимый запах железа.       Он вышел в коридор. Ледяные стены, тускло мерцавшие в свете редких алхимических ламп, смыкались над головой, создавая ощущение, что вы идёте по дну замёрзшего океана. Молчаливые стражники в тяжёлой броне, застывшие через равные промежутки, провожали его пустыми, ничего не выражающими взглядами. Его шаги — ровные, размеренные, несмотря на боль, — гулко отдавались под высокими сводами. Он направлялся в тронный зал. Он знал, что Царица в этот час часто пребывает там. В одиночестве. Среди льда и тишины.       Тронный зал Заполярного дворца был огромен. Настолько огромен, что, стоя у его порога, человек чувствовал себя ничтожной песчинкой, затерянной в бескрайней ледяной пустыне. Пол, выложенный идеально отполированными плитами голубого льда, отражал смутные очертания сводов, терявшихся в вышине, в холодном, призрачном полумраке. Вдоль стен, через равные промежутки, высились ледяные колонны, украшенные искусной, но какой-то безжизненной резьбой — снежинки, инеевые цветы, гербы древних родов, ныне почти забытых.       А в самом центре этого ледяного великолепия, на невысоком возвышении, стоял трон. Он был вырезан, казалось, из цельной глыбы чистейшего, прозрачного синего льда, в глубине которого, при определённом освещении, можно было разглядеть мерцающие искры — то ли вмороженные драгоценные камни, то ли пойманные души, то ли просто оптический обман. Трон был массивным, величественным и… пугающе холодным.       И на этом троне, неподвижная, словно изваяние, восседала Она.       Царица. Её белоснежные волосы, тяжёлыми волнами ниспадавшие на плечи и на спинку трона, казались сотканными из того же инея, что покрывал стены. Её лицо — бледное, с тонкими, аристократическими чертами — было бесстрастно. Губы плотно сжаты. Сапфировые глаза, не мигая, смотрели куда-то в пространство, поверх голов, поверх стен, в какую-то одному ей ведомую бесконечность. На ней было длинное, струящееся платье из серебристо-голубого шёлка, расшитое узорами, напоминавшими снежинки и инеевые цветы — герб её древнего рода. Поверх платья — тяжёлая накидка из белого песцового меха, скреплённая на плече массивной брошью в виде герба Снежной.       У подножия трона, положив голову на лапы, лежал Буран. Его янтарные глаза были устремлены на Хозяйку.       В зале царила абсолютная, звенящая тишина. Такая глубокая, что, казалось, можно было услышать, как падает снег за толстыми ледяными стенами.       И в эту тишину, нарушая её, ворвались шаги. Ровные, размеренные, гулко отдающиеся под сводами. Пьеро вошёл в тронный зал. Царица не повернула головы. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Но пальцы, лежавшие на ледяном подлокотнике, чуть заметно вздрогнули. Едва уловимо. Так, что заметить это мог лишь тот, кто знал её очень, очень хорошо.       Пьеро пересёк огромное, пустое пространство зала и остановился у подножия трона. Затем, несмотря на раненое плечо, несмотря на боль, пронзавшую его при каждом движении, он медленно, с достоинством, опустился на одно колено. Его голова склонилась. Чёрный плащ, подбитый серебристым мехом, широко раскинулся по ледяному полу, словно крыло раненой, но не сломленной птицы.       Это не было подобострастием. Это не было раболепием слуги перед госпожой. Это был жест глубочайшего, идущего из самых недр искалеченной души уважения. Жест абсолютной, беззаветной преданности. И жест любви. Той самой любви, которую он никогда не произносил вслух и не произнесёт. Любви, выкованной в огне общей утраты и закалённой во льду общей цели.       Он замер в этом положении, склонив голову и ожидая позволения говорить.       Царица несколько долгих, томительных секунд смотрела на него сверху вниз. Её лицо оставалось бесстрастным, но в глубине сапфировых глаз, где-то очень далеко, мелькнуло что-то, похожее на боль. На мгновение, не больше. Она тут же погасила это чувство, словно захлопнула ледяную дверь.       — Встань, — произнесла она. Голос её был тихим, мелодичным, но лишённым каких-либо эмоциональных модуляций. Голос, которым разговаривают не с живыми людьми, а с тенями прошлого. — Ты ещё не оправился от раны. Не пристало тебе стоять на коленях.       Пьеро, подчиняясь, поднялся. Но голова его оставалась почтительно опущенной.       — Моё место — у Ваших ног, Ваше Величество, — ответил он, и в его голосе, несмотря на слабость, звучала несокрушимая убеждённость. — Так было и так будет. Рана — лишь напоминание о моём долге. О долге защищать Вас.       — Твой долг — беречь себя, — в её голосе, если очень внимательно прислушаться, можно было уловить нотку упрёка. — Ты нужен мне живым, а не мёртвым героем, воспетым в балладах. Что говорят лекари?       — Что я слишком стар для таких подвигов, — Пьеро позволил себе лёгкую, едва заметную усмешку. — Но я с ними не согласен. Старость — это всего лишь состояние ума. А мой ум, смею надеяться, ещё достаточно остр.       Тень улыбки — почти неуловимой, мимолётной — пробежала по губам Царицы и тут же исчезла, словно её и не было. Лишь тот, кто знал её очень, очень хорошо, мог заметить этот проблеск.       Царица сделала лёгкий, почти незаметный жест рукой, приглашая Пьеро сесть на низкую скамью, стоявшую у подножия трона. Это была особая привилегия, которой не удостаивался никто, кроме него. Он сел, стараясь не показать, какую боль причиняет ему это простое движение.       — Ты говорил, — произнесла Царица, вновь устремляя взгляд в пространство, — что за покушением стоит не «Бледная Корона». У тебя есть доказательства?       — Прямых — нет, — ответил Пьеро. — Всё, что у нас есть — это крики умирающего фанатика да яд на стрелах. Но всё это слишком… удобно. Слишком явно. Словно кто-то хотел, чтобы мы подумали именно так. Чтобы Вы обрушили свой гнев на орден, начали репрессии, отвлеклись. А истинный враг тем временем остался бы в тени, довольно потирая руки.       Царица помолчала, переваривая услышанное.       — Шереметева? — спросила она наконец.       — Под подозрением. Она фанатично предана идее «очищения», и хаос ей выгоден. Её тайная полиция получает новые полномочия.       — Громов?       — Тоже. Он честен, но ограничен. Идеальный инструмент в умелых руках.       — Панталоне?       — Не исключено. Он мечтает о власти денег. Ослабление и Шереметевой, и меня сыграло бы ему на руку.       Царица снова замолчала. Её пальцы едва заметно барабанили по ледяному подлокотнику.       — У тебя нет уверенности, — констатировала она. — Ты не знаешь, кто из них.       — Нет, — признал Пьеро. — Поэтому я поручил… одному человеку провести независимое расследование. Тому, кто не связан ни с одной из придворных фракций. Тому, чьи мотивы пока совпадают с нашими.       — Чужеземцу? — Царица чуть приподняла бровь. — Тому самому, кто отбивал стрелы на площади? Путешественнику?       — Да. Итэру.       Царица задумалась. Её взгляд стал ещё более отстранённым, словно она смотрела сквозь ледяные стены куда-то вдаль, в прошлое или в будущее — неизвестно.       — Я видела его, — произнесла она наконец. — В тот самый миг, когда он перехватил стрелу у моего лица. Наши взгляды встретились. В его глазах не было страха. Только… любопытство? Или что-то ещё. Какая-то искра. Он ищет ответы о Бездне. О своей сестре. Ты веришь ему?       — Я верю в его ум, — ответил Пьеро. — И в его цели. Они пока совпадают с нашими. Он хочет докопаться до истины. Он упрям, смел и не лишён… благородства. Это делает его ценным.       — Или опасным, — закончила Царица его мысль. — Если он узнает слишком много. Если поймёт, что мы…       Она не договорила. Пьеро понял её без слов.       — Я контролирую ситуацию, — сказал он. — Евгения следит за каждым его шагом. Если он станет угрозой, она его… устранит. Но пока он — наш лучший шанс найти предателя. И, возможно, не только предателя.       Царица вдруг поднялась с трона. Её движения были плавными, замедленными, словно она существовала в ином, более холодном темпе времени. Она медленно подошла к одному из высоких, стрельчатых окон, выходящих на Снежноград. Город, укутанный белым саваном, лежал внизу, словно игрушечный. Шпили дворцов, купола соборов, извилистые улочки — всё это казалось отсюда, с высоты ледяного трона, нереальным, призрачным.       — Я хочу увидеть его, — произнесла она, не оборачиваясь. — Не как Царица, скрытая за маской величия. Не как божество, лишённое идеалов. А просто… увидеть. Поговорить. Понять, что он за человек. Может быть, он — та самая переменная, которую я так долго искала. Та самая искра, которая способна растопить этот проклятый лёд. Или, наоборот, превратить его в непробиваемую броню.       Пьеро молчал, ожидая продолжения.       — Назначь аудиенцию, — сказала она. — Через неделю. Здесь, в тронном зале. Пусть увидит меня во всём величии. И пусть я увижу его. Без прикрас. Без масок. Если он тот, за кого я его принимаю, он не испугается.       — Это риск, — предостерёг Пьеро. — Шереметева будет в ярости. Она уже считает его угрозой и отдала приказ о задержании. Если она узнает, что Вы даёте ему аудиенцию…       — Мне нет дела до её недовольства, — голос Царицы, хоть и оставался тихим, приобрёл стальные нотки. — Я — Царица. И я решаю, кто представляет угрозу, а кто — нет. Если Шереметева забыла своё место, я ей напомню. Аудиенция состоится. Через неделю.       Пьеро, превозмогая боль в плече, снова поднялся и, сделав шаг вперёд, опустился на одно колено. На этот раз движение далось ему с явным трудом — он не смог скрыть мимолётную гримасу боли, исказившую его бледное лицо. Но он тут же взял себя в руки.       — Как прикажете, Ваше Величество, — произнёс он, склонив голову. — Я всё устрою. Через неделю Путешественник Итэр предстанет перед Вами.       Царица, всё ещё стоя у окна, чуть повернула голову.       — И ещё, Пьеро… Я хочу, чтобы на этой аудиенции не было никого, кроме нас троих. Ни Шереметевой, ни Громова, ни даже Евгении. Только я, ты и он. Ты будешь стоять за моей спиной. Как всегда.       — Да, моя Царица.       Она снова отвернулась к окну, давая понять, что разговор окончен.       Пьеро, пятясь, чтобы не поворачиваться к ней спиной (ещё один жест глубочайшего уважения), покинул тронный зал. Его шаги, сначала гулкие, постепенно затихли вдали. Царица осталась одна.       Она стояла у окна, глядя на заснеженный город, но мысли её были далеко. Буран, лежавший у трона, поднялся и бесшумно подошёл к ней. Он ткнулся холодным, мокрым носом в её безвольно висящую ладонь. Царица машинально, не глядя, погладила его по голове, запустив пальцы в густую, белую шерсть.       «Переменная… — думала она. — Возможно, он — ключ. Ключ к тому, чтобы растопить этот проклятый лёд, в который я сама себя заточила. Или чтобы окончательно в нём утонуть. Посмотрим, Путешественник. Посмотрим, чего ты стоишь. Посмотрим, хватит ли у тебя смелости взглянуть в глаза богине и не отвести взгляд».       Вернувшись в свои покои, Пьеро, морщась от боли, опустился в кресло за письменным столом. Стол был завален бумагами, донесениями, картами. Но сейчас его интересовало только одно — чистый лист плотной, дорогой бумаги с водяными знаками в виде изящных снежинок. Он достал его из ящика, положил перед собой и, взяв перо, на мгновение задумался.       Затем, решительно обмакнув перо в чернильницу, он начал писать. Почерк его был твёрдым, уверенным, без единой помарки. Писал он коротко, сухо, по-деловому, без всяких лишних слов и витиеватых выражений. Официальное приглашение. Путешественнику Итэру надлежит явиться в Заполярный дворец через неделю, в полдень, для аудиенции у Её Величества Царицы всея Снежной Анастасии Фёдоровны. Явка строго обязательна. Подпись: Пьеро, Лидер Предвестнико Фатуи.       Закончив, он перечитал написанное, удовлетворённо кивнул и, достав из ящика массивную серебряную печать в виде маски, скрывающей половину лица, поставил её на сложенный лист. Воск, зашипев, застыл, оставив чёткий, рельефный оттиск.       Пьеро дёрнул за шнурок звонка, висевший у стола. Ждать пришлось недолго. Дверь бесшумно отворилась, и в комнату вошла Евгения Орлова. Она была, как всегда, в своём тёмном, неприметном плаще, с собранными в тугой хвост пепельно-русыми волосами. Её янтарные глаза, в которых при определённом освещении вспыхивали зелёные искры, смотрели на Пьеро с почтительным вниманием.       Пьеро протянул ей запечатанное письмо.       — Доставь это Путешественнику, — сказал он. — Лично в руки. Он сейчас на старой мельнице, за городом. И передай ему… что я верю в него. И что эта аудиенция — его шанс. Возможно, единственный.       Евгения кивнула, принимая письмо.       — Будет исполнено.       — И ещё… — Пьеро на мгновение замялся. — Присматривай за ним. Но не вмешивайся без крайней необходимости. Пусть действует сам. Мне нужно видеть, на что он способен. На что он готов пойти ради… правды.       — Поняла, — коротко ответил Евгения.       И, не дожидаясь дальнейших указаний, она выскользнула за дверь, растворившись в полумраке коридора.       Евгения шла по тайным, известным лишь немногим коридорам дворца. Ледяные стены, тусклый свет, гулкая тишина. Она сжимала в руке письмо, и её мысли невольно обращались к тому, кому оно предназначалось. К чужеземцу. К Путешественнику Итэру.       «Он не такой, как другие, — думала она, бесшумно ступая по ледяному полу. — В нём есть… тепло. Странное, неуместное, почти неприличное в этом ледяном аду. Он защитил Её, не раздумывая. Он бросился под стрелы, рискуя жизнью. Зачем? Что им движет? Любопытство? Жажда приключений? Или что-то иное, чего я не понимаю?»       Она выбралась наружу через неприметную калитку в стене. Снегопад усилился. Крупные, тяжёлые хлопья падали с серого неба, укутывая город в белый саван. Евгения, поправив капюшон, двинулась в сторону окраины, туда, где за заснеженными полями одиноко стояла старая мельница.       «Может быть, именно это тепло и нужно Ей, — продолжала она размышлять. — Может быть, он — тот самый огонь, который способен растопить Её лёд. Или этот лёд погасит его огонь. Поглотит, как поглотил уже многих до него. Посмотрим. Скоро всё решится».       Ночь опустилась на Снежноград, принеся с собой тишину и ледяной холод. Тучи, наконец, разошлись, и на небе, усыпанном мириадами холодных, далёких звёзд, засияла полная луна, заливая город призрачным, серебристым светом.       На высоком балконе одной из башен Заполярного дворца, выходящем на север, стояли двое. Царица, закутанная в тяжёлые меха, и Пьеро, в своём неизменном чёрном плаще, стоящий, как всегда, на шаг позади. Они смотрели на звёзды.       — Ты веришь, что он сможет найти предателя? — спросила Царица. Её голос был тихим, почти шёпотом, и ветер, завывавший вокруг, почти заглушал его.       — Я верю, что он сможет найти правду, — ответил Пьеро. — А правда, как бы горька она ни была, сама укажет на предателя. Истина всегда выходит наружу. Рано или поздно.       — А если правда окажется слишком страшной? — Царица не оборачивалась, продолжая смотреть на звёзды. — Если предатель — кто-то, кому я доверяла больше всех? Кто-то, кто был рядом со мной с самого начала?       — Тогда мы встретим это вместе, — просто ответил Пьеро. — Как и всё остальное. Мы прошли через ад, Анастасия. Неужели мы испугаемся какой-то правды?       Царица молчала. Ветер трепал её белоснежные волосы, бросая пряди на лицо. Она, не глядя, не оборачиваясь, протянула руку назад. Её тонкие, бледные, ледяные пальцы на мгновение коснулись пальцев Пьеро. Тот вздрогнул, но не отстранился. Это было их единственным физическим контактом за долгое, очень долгое время. Мимолётное, почти невесомое прикосновение. Но оно говорило больше, чем тысяча слов. Больше, чем все клятвы и признания. Это было напоминание. О том, что они есть друг у друга. О том, что они вместе. О том, что даже в этом ледяном аду можно найти крошечную искру тепла.       «Через неделю всё изменится, — подумал Пьеро, ощущая холод её пальцев, который, как ни странно, согревал его сильнее любого огня. — Или не изменится ничего. Но игра вступила в новую фазу. И ставка в ней — не только жизнь Путешественника, но и душа самой Царицы. И моя душа. И душа всей этой проклятой, ледяной страны».       Звёзды мерцали в вышине, равнодушные к судьбам смертных и бессмертных. Снег падал на ледяные шпили дворца. Ночь укрывала город своим чёрным покрывалом. А в самом сердце этого ледяного царства, на высоком балконе, двое сломленных, но не сдавшихся существ стояли рядом, глядя в бесконечность. И между ними, невидимая, но прочная, протянулась нить. Нить, которую не могли разорвать ни заговоры, ни предательства, ни сами Небеса.