Ее Величество Царица

      Утро на старой мельнице, что одиноко горбилась на заснеженном холме к северу от Снежнограда, наступило, как и всё в этом краю, безрадостно и словно бы нехотя. Серый, разбавленный золой свет, сочившийся сквозь щели в рассохшихся досках, имел цвет разведённых чернил и температуру, какую, должно быть, имеет взгляд покойника, уже начавшего сожалеть о своём переходе в иной мир, но вынужденного по какой-то канцелярской ошибке задержаться среди живых.       Мельница эта, построенная ещё во времена Белого царя каким-то предприимчивым альвом-водяным, давно уже не молола зерно. Её крылья, некогда гордо резавшие северный ветер, обвисли, словно сломанные конечности гигантского насекомого. Жернова заросли льдом и мхом. Внутри, где когда-то клубилась мучная пыль и слышался скрип деревянных шестерён, теперь царили запустение, холод и тот особый, ни с чем не сравнимый запах заброшенности, какой бывает лишь в местах, откуда ушла жизнь.       Итэр проснулся первым. Сон его был тревожен и прерывист, полон смутных образов: ледяные стены, смыкающиеся над головой, чей-то шёпот, похожий на звон разбивающегося стекла, и глаза — сапфировые, пустые, но в глубине которых тлела искра. Он сел на своём импровизированном ложе — куче прелой соломы, прикрытой плащом, — и принялся машинально проверять оружие. Меч, кинжал, метательные ножи. Каждое лезвие было вынуто из ножен, осмотрено, протёрто и возвращено на место. Этот ритуал, повторявшийся каждое утро, успокаивал его лучше всяких молитв.       Паймон, свернувшаяся калачиком на ворохе тряпья, служившем ей постелью, зашевелилась и издала звук, напоминающий одновременно зевок и предсмертный хрип.       — Итэр, — пробормотала она, не открывая глаз, — мне приснилось, что мы в Ли Юэ, едим мидии в устричном соусе и пьём чай с османтусом. А потом я проснулась и вспомнила, что мы в этой... в этой ледяной дыре, где даже мыши, наверное, дохнут от тоски. У нас есть хоть что-нибудь на завтрак?       Итэр молча протянул ей остатки вчерашнего сухаря и флягу с водой, которую он предусмотрительно держал за пазухой, чтобы не замёрзла. Паймон, вздохнув с трагизмом, достойным сцены в оперном театре Фонтейна, принялась грызть сухарь.       — Это не завтрак, — заявила она с набитым ртом. — Это... это гастрономическое оскорбление. Я уверена, что даже в Глупове каторжников кормят лучше. По крайней мере, им дают горячую баланду. А мы, свободные путешественники, вынуждены давиться окаменелостями, которые по ошибке называют хлебом.       Итэр не ответил. Он смотрел в щель между досками на заснеженный лес, чёрной стеной обступавший мельницу. Мысли его, холодные и острые, как осколки льда, перебирали события последних дней, словно чётки, каждое зерно которых было отлито из чистого, беспримесного ужаса. Встреча с Пульчинеллой, походившая на сделку с дьяволом, где товаром была его собственная душа. Бегство из города, напоминавшее крысиную возню в лабиринте, где каждый поворот мог оказаться тупиком с засадой. И теперь — это ожидание. Самое мучительное из всех пыток. Ожидание неизвестно чего.       Паймон, покончив с сухарём и запив его ледяной водой, отчего её передёрнуло, попыталась разрядить обстановку шуткой:       — Знаешь, Итэр, если мы тут застрянем надолго, я, наверное, начну разговаривать с пауками. Вон тот, в углу, очень даже ничего. У него такие выразительные лапки. Я назову его Евграфом.       Итэр хотел было ответить, но осёкся. Его обострённое чутьё, выработанное годами странствий и битв, уловило нечто. Лёгкое, почти неуловимое изменение в окружающем мире. Скрипнула половица — не та, что скрипела всегда, а другая. Ветер на мгновение стих, словно затаив дыхание. И в этой внезапной тишине он услышал шаги. Бесшумные, мягкие, как поступь хищника, но всё же шаги.       Дверь мельницы, державшаяся на одной петле и давно уже не выполнявшая своих прямых обязанностей, медленно, без скрипа, отворилась. На пороге, словно соткавшись из утреннего тумана, клубившегося над снегом, стояла фигура.       Евгения Орлова.       Она была в своём неизменном тёмном плаще, который сейчас, при свете дня, казался покрытым не просто инеем, а какой-то древней, въевшейся в ткань изморозью. Её пепельно-русые волосы, собранные в тугой хвост, были влажны от растаявшего снега, и отдельные пряди прилипли к бледным, словно вырезанным из кости, скулам. Но глаза — янтарно-жёлтые, с вертикальными зрачками, в которых при определённом освещении вспыхивали зелёные искры, — смотрели остро, внимательно, цепко. Так смотрит волк, оценивающий, стоит ли добыча усилий.       Паймон, увидев её, взвизгнула и спряталась за Итэра, высунув лишь кончик носа.       — Она! Опять! — прошептала она. — Я думала, мы от неё оторвались! Она что, по запаху нас нашла?!       Евгения, не обращая на Паймон ни малейшего внимания, пересекла комнату тремя бесшумными шагами. Её движения были текучи, лишены какой-либо суетливости, словно она не шла, а скользила над полом. Остановившись перед Итэром, она молча, без единого слова, протянула ему сложенный вчетверо лист плотной, дорогой бумаги, запечатанный массивной серебряной печатью. Итэр сразу узнал герб — маска, скрывающая половину лица. Герб Пьеро. Лидера Предвестников. Нулевого.       Он взял письмо. Воск, зашипев, поддался под его пальцами. Он развернул лист и пробежал глазами по ровным, убористым строкам, написанным твёрдым, уверенным почерком без единой помарки.       «Путешественнику Итэру.       Её Величество Царица всея Снежной Анастасия Фёдоровна Снежная изволила назначить Вам аудиенцию. Вам надлежит явиться в Заполярный дворец через неделю, в полдень. Явка строго обязательна. Подробности будут сообщены дополнительно.       Пьеро, Лидер Предвестников Фатуи».       Паймон, которая, осмелев, вылезла из-за плеча Итэра и прочитала письмо вместе с ним, взорвалась фейерверком эмоций, достойным праздничного салюта в Ли Юэ.       — Что?! — воскликнула она, взвиваясь в воздух и начиная кружить по комнате, словно рассерженный шмель. — Аудиенция?! У самой Царицы?! Через неделю?! Итэр, это же ловушка! Самая настоящая, классическая, первосортная ловушка! Нас заманят во дворец, а там — раз! — и в кандалы! Или — два и в Глупов, на каменоломни! Или — три! — и вообще в ледяную статую превратят, как тех несчастных, что на площади стоят!       Она на мгновение замолчала, переводя дыхание, а затем, сменив тон на заговорщицкий шёпот, добавила:       — Хотя... с другой стороны... это же шанс! Настоящий шанс! Ты сможешь увидеть её вблизи! Поговорить! Спросить про Бездну, про сестру! Может, она не такая уж и страшная? Может, она просто... ну... замороженная?       И, снова взвившись, закончила:       — Или это ловушка, которая притворяется шансом?! Как ты думаешь?!       Итэр, не отвечая на её риторические вопросы, поднял глаза на Евгению. Та стояла неподвижно, наблюдая за ним с тем же холодным, изучающим выражением.       — Что ты думаешь об этом? — спросил он спокойно.       Евгения чуть заметно повела плечом.       — Пьеро верит тебе, — ответила она своим обычным, лишённым эмоций голосом. — Я — нет. Но приказ есть приказ. Моё дело — доставить. Я доставила.       — Останься, — предложил Итэр. — Передохни. Ты, верно, шла всю ночь. У нас есть немного еды и... — он покосился на Паймон, — ...компания.       При слове «компания» Паймон надулась.       Евгения покачала головой.       — Мой путь лежит обратно. Меня ждут во дворце.       Она уже повернулась, чтобы уйти, но на мгновение задержалась у двери. Её спина, обтянутая тёмной тканью плаща, была напряжена, словно струна. Она стояла, глядя в серую, снежную мглу за порогом, и молчала. Затем, не оборачиваясь, бросила через плечо:       — Береги себя, Путешественник. Твоё тепло... оно здесь редкость.       И, не дожидаясь ответа, выскользнула наружу, растворившись в тумане, словно её и не было.       Паймон, проводив её взглядом, произнесла задумчиво:       — Знаешь, Итэр, она какая-то... слишком спокойная. Даже для себя. У меня от этого мурашки по коже. Как будто она знает что-то, чего мы не знаем.       Итэр молча кивнул, сжимая в руке письмо. Он чувствовал то же самое.       Нарастание тревоги       Евгения шла через лес. Не по тропе — тропы в Заповедном Лесу были обманчивы, они могли завести не туда, а то и вовсе замкнуться в кольцо, из которого нет выхода, — а каким-то своим, звериным чутьём, ведомым лишь ей одной. Она знала этот лес с детства. С того самого дня, когда, шестилетней, одичавшей, в лохмотьях, сражалась голыми руками и клыками с тварями, выползшими из тёмных разломов.       Она помнила тот день смутно, урывками, как помнят лихорадочный сон. Холод. Голод. Боль. И ярость — единственное, что согревало её. А потом — две фигуры, возникшие из метели. Высокая, в белом, с глазами, похожими на сапфиры, и мужчина в белой мантии, с половиной лица, скрытой маской. Они не испугались её. Не попытались убить. Они просто смотрели. А потом женщина в белом протянула руку и сказала: «Пойдём со мной. Тебе больше не нужно бояться».       С тех пор Евгения не боялась ничего. Кроме одного — потерять Их.       Лес вокруг неё был тих. Слишком тих. Даже для Заповедного Леса, который и в обычные дни не отличался птичьими трелями и весёлым звериным гомоном. Но сейчас тишина стояла такая, что звон в ушах казался естественным фоном. Птицы молчали. Ветер, этот бессменный регент здешних широт, стих, словно затаив дыхание перед чем-то страшным. Даже снег, падавший с отягощённых ветвей, казалось, делал это бесшумно, крадучись.       Евгения остановилась. Её звериные инстинкты, те самые, что не раз спасали ей жизнь в самых безнадёжных передрягах, взвыли тревожным набатом. Что-то было не так. Что-то надвигалось.       И тогда она увидела это.       Из низин, из-под корявых, узловатых корней вековых елей, из расщелин в замёрзшей земле, начал подниматься туман. Он был странного, неестественного цвета — не белый, не серый, а серебристый, с лёгким голубоватым отливом. Он стелился по земле, словно живое существо, обтекая стволы, заполняя впадины, подбираясь к её ногам. И от него исходил запах — не сырости и прели, как от обычного тумана, а холодный, металлический, как от лезвия кинжала, только что вынутого из ножен.       Евгения попыталась обернуться. Её тело, повинуясь древнему, как сама Снежная, инстинкту, начало трансформацию. Кости затрещали, меняя форму, мышцы вздулись, готовая проступить шерсть... И — ничего. Трансформация застопорилась на полпути. Она чувствовала, как её когти удлиняются, как клыки утяжеляют челюсть, как на предплечьях проступает грубая, чёрная шерсть. Но полный оборот — в того огромного, чёрного зверя, что был её истинной сутью, её главным оружием, — не происходил. Словно невидимая стена встала между ней и её зверем. Словно кто-то накинул на неё удавку и медленно, неумолимо затягивал её.       «Серебро, — пронеслась в голове холодная, ясная мысль. — Магия, бьющая по варколакам. Ловушка. Для меня».       И в этот момент туман впереди раздался, словно занавес в театре, и из него, ломая деревья, словно сухие тростинки, вышли они.       Трое.       Массивные, человекоподобные фигуры, полностью состоящие из льда. Не того прозрачного, хрустального льда, из которого были построены дворцы Верхнего города, а мутного, зеленоватого, с вмороженными в него пузырьками воздуха и какими-то тёмными вкраплениями. Их «вены» — тонкие, извилистые каналы, пронизывавшие ледяные тела — пульсировали тем же серебристым свечением, что и туман. Вместо лиц — грубые, словно вытесанные топором, подобия, с провалами глазниц, в которых горел холодный, белый огонь. Вместо рук — длинные, заострённые ледяные копья, с которых срывались капли серебристой влаги.       От них веяло древним, нечеловеческим холодом. Холодом, который был старше самой Снежной. Холодом, который помнил времена, когда здесь не было ни людей, ни альвов, ни даже богов.       Евгения, несмотря на подавленные способности, несмотря на боль от незавершённой трансформации, не медлила ни секунды. Страх — для добычи. Она — хищник. Всегда была хищником. И даже раненый, загнанный в ловушку хищник остаётся хищником.       Она атаковала первой.       Евгения бросилась на ближайшего голема, используя ту скорость и ловкость, что сохранила в своей частичной форме. Её когти, удлинившиеся до размеров коротких кинжалов, вспороли ледяную плоть, оставляя глубокие, рваные борозды. Голем, казалось, даже не заметил. Он медленно, с механической неумолимостью, развернулся к ней всем корпусом и взмахнул своим копьём-рукой.       Она уклонилась — ледяное лезвие просвистело в сантиметре от её лица, обдав щёку колючей крошкой. Она использовала инерцию его движения, запрыгнула на массивную ледяную тушу и, вонзив когти в стык между «плечом» и «шеей», рванула изо всех сил. Лёд затрещал, пошёл трещинами, и через мгновение «голова» голема, оторванная от туловища, с глухим стуком упала в снег. Тело, лишившись управления, пошатнулось и рухнуло, рассыпавшись на десятки крупных осколков.       Но цена была уплачена. Уклоняясь от падающих обломков, Евгения не заметила второго голема, заходившего с фланга. Его копьё, короткое, обломанное, ударило её в бок. Она успела среагировать, чуть сместиться, и удар, предназначавшийся в живот, пришёлся по рёбрам. Рваная, глубокая рана. Кровь — горячая, алая, такая чужеродная в этом царстве холода — хлынула наружу, пропитывая её плащ, заливая снег. И, смешиваясь с серебристым инеем, витавшим в воздухе, она начинала дымиться, издавая слабый, едкий запах.       Евгения зарычала — низко, утробно, по-звериному. Боль лишь разозлила её. Она бросилась на второго голема, уже не думая о защите, только об атаке. Она заманила его в узкий проход между двумя вековыми елями, где его массивность стала помехой. Голем застрял, его копья-руки цеплялись за стволы, не давая нанести точный удар. Евгения, словно дикая кошка, карабкалась по его телу, нанося удары в сочленения, в «колени», в «локти». Она разбила его «ноги», заставив рухнуть на колени, а затем, добравшись до «шеи», повторила приём — оторвала «голову».       Второй голем рассыпался ледяной крошкой.       Евгения тяжело дышала. Рана в боку кровоточила, регенерация, обычно быстрая у варколаков, почти не работала, подавленная серебряной магией. Она чувствовала, как силы покидают её с каждой каплей крови, падающей в снег.       И тут ударил третий.       Он ждал. Он был хитрее, или им управляла более изощрённая воля. Пока Евгения добивала второго голема, он зашёл со спины, бесшумно, как и подобает существу из льда и тумана.       Удар.       Ледяное копьё, широкое, зазубренное, вонзилось ей в спину, чуть ниже левой лопатки, и вышло из груди, пробив лёгкое. Евгения захлебнулась криком — криком, полным боли, ярости и отчаяния, который тут же перешёл в звериный, леденящий душу вой. Кровь хлынула изо рта, пузырясь на губах розовой пеной. Она попыталась вырваться, дёрнулась вперёд, но голем, словно предвидя это, второй рукой — или, вернее, ногой, массивной ледяной глыбой, — обрушился на её заднюю лапу.       Хруст. Отвратительный, ни с чем не сравнимый хруст ломающихся костей. Евгения, теряя сознание от боли, рухнула в снег. Он окрасился алым и серебристым, смешавшись в зловещий, дымящийся коктейль.       Она лежала, распластанная, словно сломанная кукла, и не могла пошевелиться. Грудь её ходила ходуном, с каждым вдохом из раны вырывался свистящий, клокочущий хрип. Сознание мутилось, мир вокруг то расплывался серыми пятнами, то возвращался с болезненной, невыносимой чёткостью.       И в этот момент туман расступился.       Из него, словно королева из своих покоев, вышла Она.       Высокая, стройная, с длинными, доходящими почти до пят, волосами цвета бледной стали, с лёгким синеватым отливом. Её кожа была бледна, как первый снег, и на ней, словно реки на карте, проступали голубые прожилки вен. Черты лица — тонкие, аристократические, но искажённые выражением ледяного, всепоглощающего презрения. Глаза — ледянисто-голубые, почти белые, с вертикальными зрачками — смотрели на поверженную Евгению без гнева, без радости, лишь с холодным, брезгливым интересом, какой вызывает у учёного редкий, но отвратительный вид насекомого. На ней был длинный плащ из материала, переливавшегося, словно арктическое небо, а голову венчала диадема в виде двух ледяных крыльев. От неё исходила аура древней, абсолютной, неоспоримой силы. Аура существа, для которого люди, альвы, даже боги — лишь пыль под ногами.       Ксения. Живое воплощение ледяной ярости и утраченного величия.       Она не спеша, словно на прогулке, подошла к распростёртой в снегу Евгении. Её шаги не оставляли следов. Она наклонилась — движение плавное, текучее, как у змеи. Её лицо, прекрасное и ужасное в своей нечеловеческой отстранённости, оказалось совсем близко.       И она заговорила. Голос её был тихим, шипящим, словно ветер, гуляющий в расщелинах ледника. Голосом, полным такого ледяного, всепоглощающего презрения, что даже снег, казалось, начал замерзать ещё крепче.       — Передай своей госпоже... — произнесла она, растягивая слова, словно смакуя их на вкус. — ...что псы, которые слишком громко лают, первыми отправляются на живодёрню.       Она выпрямилась. Её глаза, не мигая, смотрели в глаза Евгении, в которых затухало сознание. Затем, так же бесшумно, как появилась, она развернулась и исчезла в тумане, словно её и не было. Туман начал рассеиваться, оседая на ветвях деревьев серебристым инеем. Третий голем, нанёсший смертельные раны, постоял ещё мгновение, а затем, словно лишившись поддерживающей его воли, рассыпался ледяной пылью, смешавшейся с падающим снегом.       На поляне воцарилась тишина. Мёртвая, звенящая тишина, нарушаемая лишь хриплым, прерывистым дыханием Евгении да капаньем крови, впитывающейся в снег.       Итэр не смог усидеть на мельнице. Письмо Пьеро жгло карман, словно раскалённый уголь, но ещё сильнее жгло чувство тревоги, поселившееся в груди после ухода Евгении. Её слова, её взгляд, её странная, неестественная напряжённость — всё это не давало ему покоя. Он чувствовал: что-то должно случиться. Или уже случилось.       Оставив Паймон (которая, разумеется, возмутилась, но, увидев его лицо, спорить не стала), он вышел наружу и направился к кромке Заповедного Леса. Паймон, немного поворчав для проформы, увязалась следом, кутаясь в свой меховой обрывок.       Лес встретил их тишиной. Той самой, гнетущей, зловещей тишиной, которую Итэр уже испытал на пути в Снежноград. Паймон, чувствуя его настроение, молчала, лишь изредка ёжилась и оглядывалась по сторонам. Они углублялись в чащу, идя по едва заметным следам, оставленным Евгенией.       А потом они почувствовали запах.       Сначала — слабый, едва уловимый, но по мере продвижения становившийся всё сильнее. Запах озона, какой бывает после сильной грозы. И запах крови. Сладковатый, тошнотворный, ни с чем не сравнимый запах свежей, ещё тёплой крови.       — Итэр... — прошептала Паймон, и её голос дрогнул. — Ты чувствуешь? Это...       Он не ответил. Он ускорил шаг, почти побежал, продираясь сквозь заснеженный подлесок.       Поляна, открывшаяся его взору, выглядела как место побоища. Снег был истоптан, взрыт, забрызган кровью и усеян ледяными осколками. Глубокие борозды от когтей на стволах деревьев. Сломанные ветки. И посреди всего этого, в луже крови, которая уже начала замерзать, смешиваясь с серебристым инеем, лежала она.       Евгения.       Итэр бросился к ней, упал на колени в окровавленный снег. Паймон, ахнув, зажала рот руками, её глаза наполнились ужасом.       Картина была чудовищна. Евгения лежала на боку, неестественно выгнувшись. Её плащ был разорван, пропитан кровью. Из раны в груди, сквозь которую, казалось, можно было видеть сломанные рёбра и клочья лёгкого, со свистом вырывался воздух, смешанный с кровавыми пузырями. Её левая нога была вывернута под неестественным углом, и сквозь разорванную ткань штанов виднелась белая кость. Вокруг неё, на снегу, расходился розоватый, дымящийся пар — её горячая кровь смешивалась с магическим инеем.       Но она была жива. Её янтарные глаза, полуприкрытые, всё ещё смотрели. Её губы шевелились, пытаясь что-то произнести.       — Паймон! Бинты! Зелья! Всё, что есть! — рявкнул Итэр, и его голос прозвучал жёстко, властно, не терпя возражений.       Паймон, сбросив оцепенение, засуетилась, доставая из его походной сумки припасы. Итэр, действуя быстро, но осторожно, попытался остановить кровотечение. Он наложил тугую повязку на грудь, стараясь не думать о том, что внутренние повреждения слишком серьёзны для простой перевязки. Он влил в её рот несколько глотков целительного зелья, но оно, казалось, почти не действовало — раны, нанесённые магией Ксении, сочились серебристым свечением и отторгали обычную магию исцеления.       Евгения внезапно дёрнулась. Её рука, с всё ещё не втянувшимися когтями, с неожиданной, звериной силой вцепилась в запястье Итэра. Её глаза, на мгновение прояснившись, уставились на него. В них была боль. Ярость. И отчаяние.       Она захрипела, пытаясь что-то сказать. Изо рта выплеснулась струйка крови. Итэр наклонился ближе, почти вплотную к её губам.       — Ксе... ния... — выдохнула она едва слышно. — Она... охотится... Скажи... им...       Её хватка ослабла. Глаза закрылись. Она потеряла сознание.       — Она... она умерла?! — взвизгнула Паймон, и по её щекам потекли слёзы.       — Нет, — твёрдо ответил Итэр, хотя уверенности в его голосе не было. — Она варколак. Она сильная. Она выживет. Должна выжить.       Он действовал. Быстро, чётко, не позволяя себе ни секунды промедления. Срезал несколько крепких, гибких веток, соорудил из них и своего запасного плаща импровизированные волокуши. Затем, превозмогая тяжесть и стараясь не причинять Евгении лишней боли, перевалил её бесчувственное тело на эту конструкцию и, впрягшись в неё, словно тягловая лошадь, потащил обратно к мельнице.       Это был мучительный, бесконечный путь. Каждый шаг давался с трудом. Волокуши цеплялись за корни, за кочки, переворачивались. Итэр падал, поднимался и снова тащил. Паймон летела впереди, проверяя дорогу, разгоняя сомнительные тени, и тихо, безостановочно плакала.       На мельнице, при тусклом свете огарка свечи, Итэр уложил Евгению на своё ложе из соломы. Он снял с неё пропитанный кровью, замёрзший коркой плащ, осторожно, насколько мог, обработал раны. Перевязал грудь, наложил шину на сломанную ногу, используя обломки досок и полосы ткани. Влил в неё ещё одно зелье — последнее. Раны, нанесённые магией Ксении, упорно не желали заживать. Серебристый иней, казалось, въелся в плоть, отравляя её, мешая регенерации.       Паймон, обессилев, сидела в углу, прижавшись спиной к холодной стене. Её глаза, красные от слёз, были устремлены на неподвижное тело Евгении.       — Она... она правда выживет? — прошептала она в который раз.       — Должна, — повторил Итэр, хотя сам уже ни в чём не был уверен.       Он сел на старый, рассохшийся ящик у окна, за которым медленно кружился снег. В руке он сжимал письмо Пьеро — измятое, испачканное кровью. Его мысли метались, словно загнанные звери в клетке.       «Ксения. Кто она? Что она такое? Та, что способна легко, играючи, искалечить варколака, подавив всю его магию. Та, от которой веет древним, нечеловеческим холодом. Она назвала Царицу «госпожой» Евгении. Она — враг Царицы. Враг всего этого ледяного порядка. И она охотится. На кого? На Царицу? На Пьеро? На всех, кто служит им?»       И самое страшное — он понял, что не может рассказать о ней. Не может просто пойти к Пьеро и сказать: «На вас охотится Ксения». Что-то сковывало его язык, едва он пытался облечь эту мысль в слова. Словно невидимая ледяная рука сжимала горло. Заклятие? Проклятие? Или просто древняя магия, непостижимая для его разума?       Он был связан. Он знал имя врага, но не мог его произнести. Он мог только действовать. Искать обходные пути. Намёки. Улики.       Он перевёл взгляд на спящую Евгению. Её лицо, даже сейчас, искажённое болью и бледное, как полотно, сохраняло свои резкие, «волчьи» черты. В нём чувствовалась сила. Звериная, несломленная сила.       «Она — ключ, — подумал Итэр. — Она видела Ксению. Она сражалась с ней. Если она выживет, она сможет рассказать. Или показать. Она — единственная ниточка, ведущая к этому новому, страшному врагу».       Паймон, наконец, уснула, прижавшись к его боку, тихо всхлипывая во сне. Итэр не спал. Он смотрел в окно, на падающий снег, на тёмный, зловещий лес за ним. Где-то там, в этой тьме, скрывалась Ксения. Древнее, могущественное существо, для которого все их интриги, заговоры, Предвестники и даже сама Царица — лишь пешки в какой-то неизмеримо более масштабной, ледяной игре.       Игра вышла на совершенно новый уровень. Уровень, где на кону стояла не власть над Снежной, а нечто гораздо большее. Возможно, само существование этого ледяного мира.       Взгляд Итэра упал на окровавленный бинт, который он сменил и бросил на пол. На белой ткани расплывалось алое пятно, смешанное с серебристыми, искрящимися крупинками инея. Символ этой новой, беспощадной войны. Войны, в которую он оказался втянут помимо своей воли.       И где-то там, впереди, за этой ночью, за этим снегом, его ждала аудиенция у Царицы. И он должен был прийти на неё. Должен был найти способ предупредить её. Даже если для этого ему придётся разорвать горло, сковывающее слова.       Citius, altius, fortius. Как говаривали в одной погибшей империи. Быстрее, выше, сильнее. Или умрёшь.