Ее Величество Царица

      Оставь на время убогую мельницу, где раненый варколак борется со смертью, и ступай следом за мной в самое сердце ледяного царства — в Заполярный дворец. Ибо в это серое, безрадостное утро, когда даже снег, казалось, падал с неба с какой-то особой, траурной медлительностью, обитель Царицы была объята тишиной. Но не той величественной, звенящей тишиной, что царила здесь обычно, словно в склепе, где покойники уже не мечтают о воскресении. Нет. Эта тишина была иной — напряжённой, гнетущей, полной тревожного ожидания. Словно само здание, состоящее изо льда, замерло, боясь сделать лишний вдох.       Слуги передвигались по коридорам бесшумно, словно тени, стараясь не попадаться на глаза. Гвардейцы у дверей стояли ещё более неподвижно, чем обычно, и их лица, скрытые глухими шлемами, казалось, выражали то же мрачное предчувствие. По дворцу, словно трещины по весеннему леднику, ползли шёпотки. Их не произносили вслух — их выдыхали, передавали из уст в уста с той особой, лихорадочной скоростью, с какой распространяются только самые страшные вести.       «Варколак повержен... Госпожу Орлову нашли в лесу... Вся в крови... Говорят, не жилец...»       И каждый, кто слышал это, невольно бросал взгляд в сторону покоев Царицы, ожидая, что вот-вот грянет буря. Ибо все знали: Евгения Орлова — не просто агент, не просто варколак. Она — личный страж Её Величества. Её тень. Её верный пёс. И тот, кто посмел поднять на неё руку, поднял руку на саму Царицу.       Утренний свет, проникавший сквозь толщу ледяных стен, был сегодня особенно холодным и безжизненным. Он имел цвет разбавленного молока, в которое по недосмотру уронили каплю синьки, и не столько освещал, сколько проявлял очертания предметов, словно нехотя, по обязанности. Он падал на ледяные колонны, на статуи древних воинов, на гобелены, изображавшие сцены охоты, и всё это казалось застывшим в вечном, безнадёжном ожидании.       В личных покоях Царицы было так же холодно, как и всегда, но сегодня этот холод казался особенно пронзительным. Анастасия Фёдоровна стояла у того же высокого, стрельчатого окна, что и в прошлой главе, но её поза изменилась. Нет, она по-прежнему была прямой, словно ледяное копьё, но в этой прямоте появилось что-то надломленное. Плечи, обычно гордо расправленные, были чуть опущены, словно на них давил невидимый груз. Пальцы, сжимавшие край тяжёлой меховой накидки, побелели от напряжения, и ногти, ухоженные, но сейчас напоминавшие маленькие ледяные когти, впивались в плотную ткань.       Она смотрела на падающий за окном снег, но мысли её были далеко. Они кружились в её голове, словно ледяные вихри, острые, как осколки стекла.       «Госпожа Орлова найдена в Заповедном Лесу... тяжело ранена... магия неизвестного происхождения...»       Сухие, казённые слова гвардейца, доложившего о случившемся, снова и снова звучали в её ушах. Она помнила, как выслушала их, не изменившись в лице. Как отдала короткий, рубленый приказ доставить Евгению в дворцовый лазарет и приставить к ней лучших лекарей. Как отпустила гвардейца кивком. И только когда дверь за ним закрылась, она позволила себе на мгновение прикрыть глаза.       «Кто посмел? — Эта мысль, холодная и острая, словно лезвие кинжала, пронзила её сознание. — Кто посмел тронуть моё дитя?»       Она тут же одёрнула себя. «Моё дитя». Эти слова были непозволительной слабостью. Она — Царица. Божество, лишённое идеалов. Владычица, заключившая своё сердце в ледяную темницу. У неё нет и не может быть «детей». Есть только подданные. Солдаты. Инструменты.       Но лёд дал трещину. И эта трещина, едва заметная, теперь разрасталась, словно паутина, по всей её ледяной броне.       Буран, лежавший у её ног, поднял свою огромную голову и тихо, едва слышно заскулил. Его умные, янтарные глаза, полные древней, нечеловеческой печали, были устремлены на Хозяйку. Он чувствовал её состояние лучше любого лекаря. Он знал: что-то сломалось. Что-то, что было незыблемым долгие годы, теперь трещит по швам.       Царица машинально опустила руку и погладила пса по голове, запустив пальцы в густую, белую шерсть. Это простое, почти инстинктивное движение немного успокоило её. Но лишь на мгновение.       Дверь бесшумно отворилась, и в покои вошёл придворный лекарь. Это был древний, сгорбленный альв из вил по имени Евстигней. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, напоминало кору старого дуба, а глаза, выцветшие до цвета зимнего неба, смотрели на мир с усталой мудростью. Он знал Царицу ещё с тех времён, когда она была юной княжной, бегавшей по коридорам дворца с ледяными цветами в волосах. Он не боялся её так, как остальные. Вернее, боялся, но по-другому — как боятся за близкого человека.       Он остановился у порога и, склонив голову в почтительном поклоне, заговорил. Его голос был тихим, скрипучим, но в нём звучала спокойная уверенность.       — Ваше Величество. Госпожа Орлова вне опасности. Её жизнь — в руках богов, но варколакья кровь сильна. Она выживет.       Царица не повернулась. Она продолжала смотреть в окно, но Евстигней заметил, как её плечи едва заметно дрогнули.       — Однако... — продолжил он, и в его голосе появилась та особая, осторожная интонация, с какой врачи сообщают самые неприятные новости. — Раны, нанесённые ей, пропитаны магией. Серебристой, древней магией, какой я не встречал за всю свою долгую жизнь. Эта магия замедляет регенерацию. Обычно раны варколака заживают за часы, максимум — за дни. Но здесь... — Он покачал головой. — Она будет прикована к постели недели. Возможно, месяцы.       Царица молчала. Её лицо оставалось непроницаемой маской, но пальцы, лежавшие на ледяном подлокотнике, медленно, с едва слышным хрустом, начали впиваться в лёд. Тонкие, изящные пальцы, способные одним прикосновением заморозить реку, теперь оставляли на твёрдой, как камень, поверхности глубокие царапины.       Евстигней, заметив это, осёкся. Он перевёл взгляд на царапины, затем снова на лицо Царицы и, собравшись с духом, закончил:       — Её нога... раздроблена. Кости срастутся, я в этом уверен. Но... хромота может остаться навсегда.       Тишина, воцарившаяся в покоях, была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Буран перестал скулить и замер, уставившись на Хозяйку. Царица не шевелилась. Её рука, впившаяся в подлокотник, замерла, словно застывшее изваяние.       Затем, медленно, она повернула голову. Её сапфировые глаза, обычно пустые и холодные, словно замёрзшие озёра, сейчас горели. В них был не гнев — нет, гнев был бы слишком простым чувством. В них был лёд. Тот самый лёд, что способен не просто заморозить, а стереть с лица земли. Лёд абсолютной, беспощадной ярости, закованной в броню железной воли.       — Ты свободен, — произнесла она. Голос её был тихим, мелодичным, но в нём звенела такая сталь, что Евстигней, старый, видавший виды лекарь, невольно вздрогнул.       Он поклонился и, пятясь, вышел из покоев, стараясь не поворачиваться к Царице спиной. Когда дверь за ним закрылась, он перевёл дух и, достав из кармана платок, вытер внезапно вспотевший лоб.       «Ох, не к добру это, — подумал он, ковыляя по коридору. — Не к добру. Лёд тронулся. А когда лёд трогается, жди большой воды».       В то же самое время, в другом крыле бесконечного дворца, в комнате, столь же аскетичной, но наполненной не льдом, а книгами и тенями прошлого, бодрствовал ещё один человек. Пьеро. Нулевой Предвестник. Правая рука Царицы.       Он сидел за своим столом, заваленным бумагами, донесениями, картами и непонятными артефактами, назначение которых было ведомо лишь ему одному. Его левое плечо всё ещё было туго перевязано, повязка слегка окрасилась кровью, но выглядел он уже значительно лучше, чем в первые дни после покушения. Бледность, конечно, никуда не делась, но в его единственном видимом глазу — ярко-голубом, холодном, как осколок льда, — горел сосредоточенный, живой огонь. Огонь ума, не желающего сдаваться ни боли, ни обстоятельствам.       Перед ним лежал подробный отчёт о нападении на Евгению Орлову. Составлен он был со слов Итэра — тот, разумеется, не мог рассказать всего, скованный невидимыми путами, но основные детали всё же удалось вытянуть через Паймон и гвардейцев, осматривавших место происшествия. Пьеро перечитывал строки снова и снова, и его тонкие губы сжимались в тонкую линию.       «...серебристый туман... ледяные големы... раны, пропитанные инеем, который не тает...»       Он отложил отчёт и взял в руки небольшой, запечатанный магией контейнер. Внутри, на бархатной подушечке, лежало несколько крупиц того самого серебристого инея, что был извлечён из ран Евгении. Иней не таял даже в тепле лазарета. Он слабо мерцал, переливаясь голубоватыми и серебристыми искрами, и в этом мерцании Пьеро чудилось что-то знакомое. Что-то очень древнее. Что-то, что он уже видел когда-то, очень давно, в другой жизни.       Он поднёс контейнер к свету и долго, не мигая, смотрел на иней. В его памяти, словно сквозь толщу воды, проступали смутные образы. Древние тексты, которые он изучал ещё в библиотеках Каэнри'ах. Легенды о существах, что правили этим миром задолго до появления богов. О драконах. О Семи Властителях. О тех, кого Небесные Принципы низвергли и заменили Архонтами.       «Это не «Бледная Корона», — думал он, и эта мысль была холоднее самого льда. — У них нет таких ресурсов, такой древней магии. Это что-то иное. Что-то... одновременно знакомое и нет. Что-то, что старше самой Снежной».       Он пока не делал окончательных выводов. Фактов было слишком мало. Но в его душе зарождалась тревога, куда более глубокая, чем страх перед дворцовыми интригами. Если его догадки верны, то враг, с которым они столкнулись, — не просто заговорщик или предатель. Это нечто гораздо более древнее и могущественное. Нечто, что может угрожать не только Царице, но и всему Тейвату.       Пьеро осторожно поставил контейнер на стол и, превозмогая боль в плече, поднялся. Он решил навестить Евгению. Во-первых, из искреннего беспокойства — он по-своему, холодно и сдержанно, но всё же привязался к этому странному, диковатому созданию, которое они с Царицей когда-то подобрали в лесу. Во-вторых, ему нужно было увидеть всё своими глазами. И, возможно, когда Евгения придёт в себя, задать ей несколько вопросов. Если, конечно, она сможет говорить.       В отличие от холодного, величественного стиля остального дворца, лазарет Заполярного дворца был местом почти... уютным. Конечно, стены здесь тоже были сложены из льда, но их задрапировали тяжёлыми гобеленами, изображавшими сцены охоты, лесные пейзажи и каких-то мифических зверей. Горели свечи — настоящие, восковые, отбрасывая на стены тёплые, живые блики. Пахло сушёными травами, целебными мазями и чем-то ещё — сладковатым, успокаивающим. Здесь, в этом маленьком островке тепла посреди ледяного царства, сама атмосфера располагала к исцелению.       Евгения Орлова лежала на узкой кровати, застеленной белоснежными песцовыми мехами. Её лицо, и без того бледное, сейчас казалось вырезанным из того же льда, что и стены. Грудь была туго перевязана, и из-под повязки сочилось слабое, едва заметное серебристое свечение — та самая магия, что пропитала раны и мешала регенерации. Левая нога, зафиксированная в сложной конструкции из деревянных лубков и магических скоб, была неподвижна. Выглядела она неестественно, словно сломанная ветка, которую попытались примотать к стволу.       Итэр сидел на низком стуле рядом с кроватью. Он смотрел на Евгению, и в его глазах читалась сложная смесь чувств: уважение, тревога, сочувствие и что-то ещё, чему он сам не мог подобрать названия. Эта женщина, которую он поначалу считал лишь опасным орудием Царицы, бездушным варколаком, готовым выполнить любой приказ, теперь вызывала у него искреннюю, почти братскую заботу. Он видел, как она сражалась. Он тащил её на волокушах через лес, чувствуя, как с каждым шагом жизнь покидает её тело. Он слышал её хриплый, полный боли шёпот. И теперь, глядя на её бледное, осунувшееся лицо, он не мог не испытывать к ней сострадания.       Паймон, непривычно тихая и серьёзная, сидела на спинке стула, подобрав под себя ноги. Она больше не шутила, не жаловалась на холод и не мечтала о круассанах. Она просто смотрела на раненую, и в её больших глазах стояли слёзы. Она видела многое в своих путешествиях с Итэром, но такая жестокость, такая беспощадная, холодная расправа над существом, которое просто выполняло свой долг, потрясла её до глубины души.       Итэр вспоминал, как тащил Евгению через лес. Как она, даже в полубреду, сжимала его руку с нечеловеческой, звериной силой. Как её когти, всё ещё не втянувшиеся, царапали его запястье, оставляя тонкие, кровоточащие полосы. Он не чувствовал боли тогда — адреналин и отчаяние заглушали всё. Но теперь, глядя на эти царапины, он ощущал странную гордость. Словно эти отметины были доказательством того, что он сделал что-то правильное. Что-то важное.       Внезапно ресницы Евгении дрогнули. Она медленно, с видимым трудом, открыла глаза. Янтарные, с вертикальными зрачками, сейчас они казались мутными, затянутыми пеленой боли и слабости. Ей потребовалось несколько долгих секунд, чтобы сфокусировать взгляд на лице Итэра.       — Ты... — выдохнула она едва слышно. Голос её был хриплым, словно скрежет ржавого железа. — Вытащил... меня...       Итэр кивнул, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и уверенно.       — Ты бы сделала то же самое.       Евгения попыталась усмехнуться, но вышло лишь слабое подобие оскала.       — Я бы... оставила тебя... подыхать... — прошептала она, делая паузу после каждого слова. — ...если бы приказ... был другим...       Паймон, не выдержав, всхлипнула и возмущённо воскликнула:       — Ну вот! Даже раненая, она всё равно вредная! Лежит, еле дышит, а туда же — угрожает!       Итэр едва заметно улыбнулся. Он понял, что это не угроза. Это — своеобразное проявление благодарности, выраженное на единственном языке, который знала Евгения. На языке силы и долга.       Евгения закрыла глаза, собираясь с силами. Её дыхание было тяжёлым, прерывистым, с едва слышным свистом — последствия пробитого лёгкого. Прошло несколько томительных минут. Итэр уже думал, что она снова потеряла сознание, как вдруг её глаза резко открылись. В них, сквозь пелену боли, промелькнула тень страха. Она попыталась приподняться на локтях, но острая боль пронзила грудь, и она со стоном упала обратно на подушки.       — Ксе... — выдохнула она, и её рука, с всё ещё не втянувшимися когтями, метнулась вперёд и вцепилась в запястье Итэра. Тот же звериный, цепкий захват, что и в лесу. Когти, острые, как маленькие кинжалы, снова царапнули его кожу, оставляя тонкие, кровоточащие полосы. — Ксе... ни... я...       Она хотела сказать что-то ещё, но слова застряли у неё в горле. Глаза её закатились, и она снова провалилась в беспамятство. Её рука, только что сжимавшая запястье Итэра с нечеловеческой силой, безвольно упала на меха.       Паймон ахнула.       — Она... она опять! Итэр, что она пыталась сказать?! Это имя? Чьё имя?!       Итэр молча покачал головой. Он знал, чьё это имя. Он слышал его там, в лесу, когда нашёл Евгению. «Ксения». И теперь он был уверен: это имя — ключ ко всему. Но он не мог его произнести. Не мог просто взять и рассказать Пьеро или Царице. Что-то сковывало его язык, едва он пытался облечь эту мысль в слова. Словно невидимая ледяная рука сжимала горло. Магия. Древняя, непостижимая магия, наложенная, вероятно, самой Ксенией или её силой.       Он сидел, глядя на бледное лицо Евгении, и чувствовал, как в его душе растёт глухое, холодное отчаяние. Он знал имя врага, но не мог его назвать. Он был немым свидетелем, который видел всё, но не мог рассказать. Это было худшей из пыток.       После ухода лекаря Анастасия Фёдоровна не могла больше оставаться на месте. Стены её ледяной темницы, казалось, смыкались вокруг неё, давили на плечи, лишали воздуха. Ей нужно было двигаться. Идти. Что-то делать.       Она вышла в коридор и, повинуясь какому-то безотчётному, почти инстинктивному импульсу, направилась не в тронный зал, не в кабинет, а в сторону лазарета. Буран, словно белая тень, бесшумно следовал за ней.       Она не пошла парадными коридорами, где её могли увидеть придворные и слуги. Вместо этого она свернула в заброшенное крыло дворца — Малый дворец, где когда-то, во времена Белого царя, жила прислуга. Здесь стены были не из того голубого, сверкающего льда, что в парадных залах, а из простого, мутного, потемневшего от времени. Пахло пылью, старыми вещами и чем-то ещё — древним, затхлым, словно самим Временем. Она шла по этим коридорам, и её шаги гулко отдавались под низкими сводами.       Внезапно из тени, словно соткавшись из неё, выступила маленькая, сгорбленная фигурка. Дед Тихон. Он стоял, опираясь на свою неизменную клюку, и смотрел на Царицу своими чёрными глазками-бусинками. В его взгляде не было страха — только вековая, усталая мудрость и что-то ещё, похожее на сочувствие.       — К Евгении идёшь, матушка? — проскрипел он своим ворчливым голосом. — Правильно. Она тебя сейчас больше всех ждёт. Хоть и без сознания. Сердцем чует.       Царица остановилась. Её лицо, как всегда, было непроницаемой маской, но в голосе, когда она заговорила, прозвучали стальные нотки.       — Ты слишком много себе позволяешь, домовой.       Дед Тихон ничуть не смутился. Он лишь хмыкнул и, почесав косматую бороду, ответил:       — Я тебя ещё вот такусенькой на руках носил, когда ты от отца сбегала в сад ледяные цветы рвать. Мне можно.       Он развернулся и, не дожидаясь ответа, исчез в тени, словно его и не было. Царица осталась одна. Его слова, простые и безыскусные, словно острый осколок льда, пронзили её броню и вонзились в самое сердце. Она стояла, глядя в темноту, куда ушёл домовой, и чувствовала, как в груди что-то сжимается.       Она подошла к окну, выходящему в заснеженный сад. Сад был мёртв — ни цветов, ни зелени, лишь голые, покрытые инеем ветви деревьев, похожие на руки скелетов. Она смотрела на эту безжизненную картину, и перед её мысленным взором, словно наяву, встала другая картина. Из прошлого. Из того времени, когда она ещё была способна чувствовать.       Это было не просто воспоминание. Это было яркое, почти осязаемое видение. Словно сама Снежная решила напомнить своей Владычице о том, кем она была когда-то.       ...Заповедный Лес. Глубокая ночь. Метёт сильная метель, бросая в лицо пригоршни колючего снега. Ветер воет, словно стая голодных волков. Двое — мужчина и женщина — пробираются сквозь буран. Женщина — молодая, но на её лице уже лежит та неизгладимая печать скорби, что появилась после падения Каэнри'ах. Её белоснежные волосы развеваются на ветру, сапфировые глаза прищурены от летящего снега. Рядом с ней — мужчина в длинном белом плаще (в ту пору он ещё не носил чёрного, цвет траура он примет позже. Это Пьеро, только что прибывший в Снежную и ещё не ставший тем, кем он станет.       Они ищут источник магического возмущения, о котором доложили дозорные. И вот, наконец, они выходят на поляну.       Поляна залита кровью. Везде, куда ни глянь, лежат растерзанные тела каких-то тёмных, искажённых тварей — то ли порождений Бездны, то ли древних чудовищ, выползших из разломов. Их мёртвые глаза уставлены в небо, из рваных ран сочится чёрная, дымящаяся кровь. А в центре этого побоища стоит она.       Маленькая девочка. Лет шести, не больше. Её одежда — лохмотья, едва прикрывающие худое, израненное тело. Волосы — колтун, свалявшийся от грязи и крови. Всё её лицо, руки, босые ноги — в крови. Своей и чужой. В одной руке она сжимает обломок ржавого меча, в другой — окровавленный камень. Её глаза — янтарные, с вертикальными зрачками — горят яростным, звериным огнём. Она тяжело дышит, но не плачет. Она скалится, обнажая маленькие, но острые клыки. Она готова сражаться дальше. Готова убивать, пока не убьют её.       Пьеро делает шаг вперёд, но Царица останавливает его движением руки. Она видит: это не монстр. Это ребёнок. Сломленный, одичавший, доведённый до отчаяния, но всё ещё ребёнок.       Она медленно, не делая резких движений, приближается к девочке. Та скалится ещё сильнее, рычит — низко, утробно, по-звериному. Она готова броситься. Но Царица не останавливается. Она опускается на одно колено, чтобы быть с девочкой на одном уровне. Она снимает перчатку и протягивает к ней руку — бледную, тонкую, с длинными, изящными пальцами. Не угрожая. Просто протягивает.       И произносит — тихо, но твёрдо, глядя прямо в горящие янтарные глаза:       — Ты не одна. Тебе больше не нужно бояться. Пойдём со мной.       Девочка долго, очень долго смотрит на протянутую руку. В её глазах борются страх, недоверие, ярость и — где-то глубоко-глубоко — отчаянная, детская надежда. Надежда на то, что этот кошмар наконец закончится. Что кто-то, наконец, не попытается её убить, а протянет руку помощи.       И она, словно дикий зверёк, решившийся на немыслимое, медленно, неуверенно протягивает свою маленькую, окровавленную ладошку и вкладывает её в руку Царицы.       Видение растаяло. Царица стояла у окна, и по её щеке, вопреки всем её усилиям, вопреки всей её ледяной броне, скатывалась одна-единственная слеза. Она была горячей, обжигающе горячей в этом царстве вечного холода. Она не замерзала на морозе — она была слишком солёной, слишком живой. Она упала на ледяной подоконник и, словно кислота, прожгла в нём крошечную, едва заметную выемку.       Царица смотрела на эту выемку, и в её груди что-то переворачивалось. Лёд треснул. Теперь она знала это точно. И этот звук — звук ломающегося льда — был страшнее любого грома.       Она вытерла слезу. Её лицо снова стало непроницаемой маской. Но в глубине сапфировых глаз теперь горел не только холод. Там горел яростный, ледяной огонь. Огонь матери, чьё дитя посмели тронуть.       Она развернулась и, чеканя шаг, направилась в лазарет. Теперь она знала, что делать. Она не просто навестит Евгению. Она начнёт действовать. И горе тому, кто встанет у неё на пути.       Царица вошла в палату, где лежала Евгения. Итэр и Паймон, заметив её, немедленно встали. Итэр склонил голову в сдержанном поклоне — он не был её подданным, но уважал её силу и её горе. Паймон, пискнув, спряталась за его плечо, выглядывая оттуда с опаской, словно мышь из норы.       Царица не смотрела на них. Её взгляд был устремлён только на Евгению. Она пересекла комнату, подошла к кровати и села на стул, где только что сидел Итэр. Её движения были плавными, замедленными, словно она существовала в ином, более холодном темпе времени. Она положила свою бледную, ледяную руку поверх руки Евгении — той самой руки, что несколько минут назад сжимала запястье Итэра с нечеловеческой силой.       Итэр и Паймон, понимая, что они здесь лишние, тихо, стараясь не шуметь, вышли из палаты. Дверь за ними бесшумно закрылась.       В коридоре их ждал Пьеро. Он стоял, прислонившись к ледяной стене, и смотрел на Итэра своим единственным видимым глазом. В его взгляде читался холодный, аналитический интерес.       — Вы были у неё, — произнёс он. Это был не вопрос, а утверждение. — Она что-нибудь говорила?       Итэр на мгновение замялся. Он вспомнил хриплый шёпот Евгении: «Ксе... ни... я...». Он вспомнил, как это имя обожгло его сознание. Он знал: нужно рассказать. Нужно предупредить. Но что-то сковывало его язык. Словно невидимая ледяная рука сжимала горло, не давая произнести ни звука.       — Нет, — ответил он, глядя Пьеро прямо в глаза. — Только бредила. Ничего вразумительного.       Пьеро пристально смотрел на него несколько долгих секунд. Он чувствовал, что Итэр что-то недоговаривает. Он видел это по его глазам, по тому, как тот чуть заметно напрягся. Но он не стал настаивать. Он понимал: если Путешественник молчит, значит, у него есть на то причины. Или же он сам не до конца понимает, что знает.       — Что ж, — произнёс он наконец. — Если что-то вспомните... дайте мне знать.       Он развернулся и, не дожидаясь ответа, ушёл по коридору, растворившись в полумраке.       Итэр смотрел ему вслед. Он понимал, что только что солгал. Солгал тому, кто мог бы стать его союзником. Тому, кто, возможно, единственный во всей Снежной способен понять и помочь. Но он ничего не мог с собой поделать. Слова застревали в горле, словно кости.       Паймон, выглянув из-за его плеча, тихо спросила:       — Итэр, почему ты не рассказал ему? Ты же знаешь, что это важно! Это же имя врага!       — Не могу, — так же тихо ответил Итэр, сжимая кулаки. — Что-то не даёт мне говорить. Словно заклятие.       Они вышли из дворца и под покровом ночи вернулись на старую мельницу. Ночь была тихой и ясной. Луна, полная и холодная, заливала заснеженные просторы призрачным, серебристым светом.       Итэр лежал на своей соломенной подстилке и смотрел в потолок. Сон не шёл. В его голове снова и снова, словно заезженная пластинка, звучало одно и то же имя. «Ксения. Ксения. Ксения». Оно пульсировало в висках, отдавалось в груди, вгрызалось в сознание, словно серебристый иней в раны Евгении.       Паймон, свернувшись калачиком, тихо посапывала рядом. Она устала. Она вымоталась за этот бесконечный, полный ужаса день. Но Итэр не мог уснуть. Он смотрел в потолок, и его губы беззвучно шевелились, повторяя это имя. «Ксения». Враг, о котором он знал, но не мог рассказать. Тень, нависшая над Снежной. Древняя, могущественная сила, для которой все их интриги, заговоры, Предвестники и даже сама Царица — лишь пешки в какой-то неизмеримо более масштабной, ледяной игре.       Игра становилась всё запутаннее. И Итэр, сам того не желая, оказался в центре паутины, из которой, кажется, не было выхода.       Citius, altius, fortius. Как говаривали в одной погибшей империи. Быстрее, выше, сильнее. Или погибнешь.       Луна за окном мельницы продолжала свой бесстрастный путь по небосводу. Снег падал и падал, заметая следы, укутывая мир в белый, мёртвый саван. И в этой тишине, нарушаемой лишь дыханием спящей Паймон да воем далёкого ветра, медленно, неумолимо сгущалась тьма. Та самая тьма, что приходит перед бурей.