Ее Величество Царица

      Оставь на время убогую мельницу, где Путешественник мучается бессонницей и сомнениями, и ступай следом за мной обратно в Заполярный дворец — в это ледяное гнездо, где змеи греются не на солнце, которого здесь отродясь не бывало, а на интригах, подозрениях и чужой крови. Ибо утро, наступившее через день после нападения на Евгению Орлову, было из тех, что заставляют даже самых толстокожих царедворцев ёжиться и перешёптываться по углам с утроенным усердием.       Дворец гудел. Не в том смысле, в каком гудит растревоженный улей, — нет, здешний гул был особого, приглушённого свойства. Это был гул десятков языков, которые мололи всякую чушь с такой скоростью, что, казалось, сам воздух в коридорах стал плотнее от сплетен. «Варколак повержен...», «Говорят, это была магия самого Пьеро...», «Нет, это „Бледная Корона“ показала зубы...», «А я слышал, сама баронесса...» — и так далее, в том же духе, до бесконечности, до той точки кипения, когда уже непонятно, где правда, а где вымысел, рождённый страхом и скукой.       Слуги скользили вдоль стен, стараясь занимать как можно меньше места в пространстве. Гвардейцы у дверей стояли с таким видом, будто ожидали, что вот-вот из-за угла выскочит сам Воевода Стужа и начнёт замораживать всех без разбору. И над всем этим — ледяные своды, равнодушные, прекрасные в своей мертвенной синеве, и тишина, которая была не отсутствием звуков, а каким-то особым, давящим присутствием.       В своём кабинете, расположенном в одном из тех крыльев дворца, куда простым смертным вход был заказан под страхом если не смерти, то уж точно очень долгой и мучительной беседы с дознавателями, восседала баронесса Мирослава Шереметева. «Зимний Вереск», как её называли за глаза — с той смесью страха и невольного уважения, какую вызывает ядовитое, но красивое растение.       Она была, как всегда, безупречна. Мундир цвета воронова крыла сидел на ней так, словно был не сшит, а вылит из какого-то жидкого металла, который застыл, приняв идеальные очертания её стройной, почти хрупкой фигуры. Серебряное шитьё поблёскивало в свете алхимических ламп холодными, колючими искрами. Короткие пепельные волосы были уложены волосок к волоску — ни одна прядь не выбивалась, ни одна не смела нарушить эту геометрию порядка. На левой щеке, словно трещина на идеальном ледяном зеркале, белел тонкий вертикальный шрам — память о дуэли, случившейся в те далёкие времена, когда она ещё была способна на безрассудство. Теперь же безрассудство она позволяла себе только в строго дозированных количествах и исключительно в политических целях.       Перед ней на столе, заваленном бумагами, донесениями, расшифрованными перехваченными письмами и прочей канцелярской мерзостью, лежал свежий отчёт. Она пробегала его глазами — острыми, цвета тусклого серебра, которые, казалось, видели не только буквы на бумаге, но и то, что скрывалось за ними. Её тонкие губы были плотно сжаты, но в уголках их таилась тень усмешки — холодной, как февральская позёмка.       «Пьеро...» — это имя, словно осколок льда, провернулось в её сознании.       Она отложила донесение и откинулась на спинку кресла. Её пальцы, унизанные перстнями с тёмными камнями, забарабанили по подлокотнику — единственное проявление нетерпения, которое она себе позволяла.       «Он что-то скрывает. Всегда скрывал. Чужеземец. Пришёл из погибшего мира, принёс с собой пепел и боль, втёрся в доверие к Царице, стал её тенью, её голосом, её умом. А теперь ещё и этот Путешественник... Зачем Пьеро притащил его сюда? Какую роль он ему отвёл в своей бесконечной шахматной партии?»       Она снова взяла донесение. Её агенты докладывали, что Пьеро всё чаще пропадает в старых архивах и Дворце Записей. Что он ищет какие-то древние тексты, связанные с легендами о драконах, о Семи Властителях, о временах, когда миром правили не боги, а иные, куда более древние и страшные существа. Что он тратит на эти изыскания часы, пренебрегая своими прямыми обязанностями. И, что самое подозрительное, он почти перестал появляться на людях, используя какие-то тайные ходы, о которых не знает даже она, глава тайной полиции.       «Он плетёт свою паутину, — думала Шереметева, и её серебристые глаза становились ещё холоднее. — И в центре этой паутины — не Царица. В центре — его собственная, чуждая нам цель. Он использует Её Величество. Использует Снежную. Использует всех нас как пешки в игре, правил которой мы не знаем. Я должна это доказать. Должна вывести его на чистую воду. И тогда...»       Она не закончила мысль. Она вообще редко заканчивала мысли — предпочитала оставлять их открытыми, как незавершённые шахматные партии, где каждый следующий ход зависит от действий противника.       Резким, отточенным движением она дёрнула за шнурок звонка. Вошёл агент — неприметный человек в сером, из тех, чьи лица забываются через секунду после того, как они выходят из комнаты.       — Усилить наблюдение за лидером Фатуи, — произнесла она своим обычным, лишённым эмоций голосом, в котором, однако, звенела сталь приказа. — Каждый его шаг. Каждый контакт. Особое внимание — старые архивы и Дворец Записей. И за Путешественником тоже. Он стал слишком... заметен. Мне нужно знать, о чём они говорят, куда ходят и чем дышат. Дышат ли вообще.       Агент кивнул и исчез — так же бесшумно, как появился. Шереметева снова осталась одна. Она поднялась, подошла к окну и уставилась на заснеженный двор. Её отражение в ледяном стекле казалось призраком — бледное, прекрасное, лишённое возраста и... чего-то ещё. Чего-то, что делает человека человеком.       «Посмотрим, Пьеро, — подумала она, и её губы тронула едва заметная улыбка. — Посмотрим, чья возьмёт».       В то же самое время, в другом крыле дворца, в комнате, которая скорее напоминала склеп учёного, нежели жилое помещение, бодрствовал объект её подозрений. Пьеро.       Он сидел за своим столом, заваленным древними фолиантами в кожаных переплётах, свитками, пожелтевшими от времени картами и какими-то непонятными приборами, назначение которых было ведомо лишь ему одному. Его левое плечо всё ещё ныло — рана, полученная на Ледяной площади, заживала медленно, напоминая о себе при каждом резком движении тупой, ноющей болью. Но он не обращал на это внимания. Боль была привычным спутником, старым другом, который никогда не предаёт и всегда напоминает о том, что ты ещё жив.       Единственный видимый глаз — ярко-голубой, холодный, как осколок ледника, — был прикован к странице древнего трактата, написанного на языке, который в Снежной уже никто не помнил. Он искал. Искал упоминания о серебристом инее, который не тает. О магии, подавляющей варколаков. О существах, что правили этим миром задолго до появления Архонтов. О драконах. О Семи Властителях.       Пока — ничего определённого. Обрывки легенд, туманные намёки, иносказания, за которыми могло скрываться что угодно — от детской сказки до пророчества о конце света. Но он чувствовал: разгадка где-то рядом. Нужно только копнуть глубже. Нужно найти ключ.       Внезапно он замер. Его обострённое чутьё, выработанное годами жизни при дворе, где каждый шорох мог означать смерть, уловило нечто. Лёгкое, почти неуловимое движение за дверью. Не шаги — их не было. Скорее, изменение в самом воздухе, в плотности тишины.       Он медленно, не делая резких движений, поднял голову и скосил глаз в сторону двери. Никого. Но он знал: там, за дверью, в тени коридора, стоит человек. Стоит и ждёт. И этот человек — не слуга, не гвардеец. Это кто-то из людей Шереметевой.       «Баронесса активизировалась, — подумал он, и его губы сжались в тонкую линию. — Она чует кровь. Чует, что что-то происходит, что-то ускользает от её контроля. И она будет рыть землю, пока не докопается до истины. Или до того, что сочтёт истиной. Нужно быть осторожнее».       Он закрыл фолиант и аккуратно, стараясь не шуметь, убрал его в потайной ящик стола. Затем поднялся и, превозмогая боль в плече, направился к дальней стене, задрапированной старым, выцветшим гобеленом, изображавшим какую-то мифическую битву. За гобеленом скрывалась неприметная дверь — один из тех тайных ходов, о которых знали лишь он, Царица да, возможно, Дед Тихон, вездесущий домовой.       Он бесшумно отодвинул гобелен, открыл дверь и скользнул в темноту. Путь лежал через узкий, сырой коридор, проложенный в толще ледяных стен ещё во времена Белого царя. Здесь пахло пылью, старым камнем и той особой, тревожной тишиной, какая бывает лишь в местах, куда давно не ступала нога человека. Он шёл, не зажигая света, ориентируясь по памяти и чутью, и мысли его были мрачны.       «Фатуи трещат по швам. Шереметева и Громов рвутся в бой, жаждут крови и репрессий. Пульчинелла предпочитает отсидеться в своей ратуше, делая вид, что его это не касается. Арлекино далеко, занята своими „детьми“. Тарталья... этот и рад бы ввязаться в драку, но он слишком прямолинеен, чтобы плести интриги. Я один. Один против всех. И если я не найду способ объединить их — или хотя бы нейтрализовать самых опасных — Снежная рухнет. И Царица... Она тоже рухнет. Вместе со своим ледяным троном».       Тронный зал в этот час был особенно величествен и особенно пуст. Свет, проникавший сквозь толщу ледяных стен, имел тот самый холодный, голубоватый оттенок, который заставлял всё живое съёживаться и мечтать о тепле. Ледяные колонны, уходящие ввысь, терялись в полумраке, и казалось, что они поддерживают не крышу, а само небо — серое, низкое, давящее.       На троне, в самом центре этого ледяного великолепия, восседала Она. Царица. Её лицо было, как всегда, непроницаемой маской. Белоснежные волосы тяжёлыми волнами ниспадали на плечи и на спинку трона. Сапфировые глаза смотрели куда-то в пространство, поверх голов, поверх стен, в какую-то одному ей ведомую бесконечность. Она казалась не живым существом, а искусно вырезанной статуей — прекрасной, но лишённой жизни.       У подножия трона, положив голову на лапы, лежал Буран. Его янтарные глаза были устремлены на Хозяйку с выражением древней, нечеловеческой печали.       В зале, помимо Царицы и пса, находились ещё трое. Пьеро, стоявший, как всегда, на шаг позади трона, чуть слева. Баронесса Шереметева, застывшая по правую руку, прямая, словно аршин проглотила. И генерал Громов — вернее, его представитель, молодой адъютант с бегающими глазами и помятым лицом, который явно чувствовал себя не в своей тарелке среди этого ледяного величия. Сам Громов, как доложили, был в Глупове, инспектировал войска, но его позиция была известна и без него.       Пьеро только что закончил свой доклад о нападении на Евгению Орлову. Он говорил сухо, по-деловому, перечисляя факты, избегая оценок и предположений. Серебристый туман. Ледяные големы. Раны, пропитанные инеем, который не тает. Состояние пострадавшей — тяжёлое, но стабильное. Прогнозы лекарей — неопределённые.       Царица выслушала его, не изменившись в лице. Ни один мускул не дрогнул на её бледном, прекрасном лице. Только пальцы, лежавшие на ледяном подлокотнике, чуть заметно побелели.       И тут в разговор вступила Шереметева. Её голос, тихий и вкрадчивый, разрезал тишину, словно скальпель.       — Это не просто нападение, — произнесла она, и каждое её слово падало в ледяную пустоту зала, словно камень в колодец. — Это вызов. Дерзкий, наглый, продуманный вызов. Варколак Её Величества, её личный страж, её тень — искалечен, повержен, выставлен на посмешище. Враги Снежной подняли голову. Они почуяли слабость. Нашу слабость.       Она сделала паузу, обводя взглядом присутствующих.       — «Бледная Корона» должна быть уничтожена. Немедленно. Без жалости. Без промедления. Нужно провести чистки. Выжечь эту заразу калёным железом, пока она не расползлась по всей стране. Армия готова. Генерал Громов подтверждает: его опричники ждут только приказа.       Адъютант Громова, уловив свою реплику, поспешно закивал, бормоча что-то о «полной боевой готовности» и «преданности короне».       Пьеро, до этого момента хранивший молчание, сделал шаг вперёд.       — Прежде чем размахивать мечом, — произнёс он спокойно, но в его голосе звенела сталь, — неплохо бы узнать, в кого этот меч вонзать. Мы не знаем, кто стоит за нападением. «Бледная Корона» — лишь наиболее очевидный подозреваемый. Но очевидное не всегда истинно. Репрессии без цели, без понимания природы врага лишь усилят хаос. Посеют страх среди невиновных. Оттолкнут тех, кто мог бы стать нашим союзником. И, в конечном счёте, ослабят нас, а не врага.       Шереметева холодно усмехнулась.       — Вы, как всегда, осторожны, господин Нулевой Предвестник. Слишком осторожны для того, кто называет себя правой рукой Царицы. Иногда, чтобы сохранить порядок, нужно действовать быстро и решительно. Не ждать, пока враг нанесёт следующий удар.       — Или пока мы сами, в слепой ярости, нанесём удар по собственным ногам, — парировал Пьеро.       В зале повисла тишина. Густая, вязкая, словно смола. Все взгляды обратились к Царице. Она молчала. Её лицо оставалось бесстрастным. Она смотрела куда-то поверх голов, и никто не мог понять, слышала ли она вообще этот спор. Её молчание было красноречивее любых слов. Оно означало: «Решайте сами. Но пеняйте на себя».       Шереметева, истолковав это молчание по-своему, удовлетворённо кивнула. Пьеро, также по-своему, сжал зубы. Адъютант Громова, окончательно запутавшись, старался вообще не дышать.       Совещание закончилось. Ничего не было решено. Но каждый ушёл с уверенностью, что именно его позиция одержала верх. Фатуи раскололись. И трещина эта, пока ещё тонкая, грозила разрастись в пропасть, которая поглотит всех.       Однако же, читатель, позвольте мне ненадолго отвлечь вас от дворцовых интриг и вернуться к событиям, которые произошли чуть ранее — в тот самый момент, когда наш Путешественник, вооружившись обрывком письма и смутными подозрениями, направился к Чёрному камню в надежде перехватить таинственного Адама фон Кляйна. Ибо, как вы помните, после визита в Дворец Арсенала и обнаружения зацепок, Итэр и Паймон покинули старую мельницу и углубились в Заповедный Лес.       Лес, как и в прошлый раз, встретил их тишиной. Той самой, гнетущей, звенящей тишиной, от которой у непривычного человека начинают шалить нервы и мерещиться всякие ужасы. Снег лежал нетронутый, пушистый, словно вата, и на нём отчётливо, как чернила на промокашке, виднелись следы. Свежие. Ведущие в ту же сторону, куда, согласно обрывку карты, найденной в особняке фон Кляйна, и нужно было идти.       — Кто-то ещё идёт туда же, — прошептала Паймон, и её голос, обычно звонкий и бодрый, прозвучал как-то сипло. — И, судя по размеру следов, этот «кто-то» ростом с хороший шкаф.       Итэр кивнул, положив руку на рукоять меча. Они двинулись вперёд, стараясь ступать как можно тише, что в лесу, полном валежника и коварных, присыпанных снегом ям, было занятием почти безнадёжным. Ветки то и дело предательски хрустели под ногами, а Паймон, несмотря на все свои старания, умудрялась задевать крылышками за низко свисающие еловые лапы, осыпая себя и Итэра снежной пылью.       Внезапно вдалеке, среди тёмных, мохнатых стволов вековых елей, мелькнула тень. Высокая, закутанная в длинный плащ, она двигалась быстро, почти бесшумно, перетекая от дерева к дереву с грацией хищника. На мгновение она замерла, словно прислушиваясь, и Итэру показалось, что он чувствует на себе взгляд — холодный, оценивающий, пронизывающий до костей. А затем тень исчезла, растворилась в серой мгле, словно её и не было.       — Ты видел?! — пискнула Паймон, вцепляясь в плечо Итэра. — Кто это?! Фон Кляйн??? Или... или тот, другой, о ком даже думать страшно?!       Итэр покачал головой. Он и сам не знал. Но одно он понял чётко: вступать в бой с неизвестным противником, в незнакомом лесу, не имея ни малейшего представления о его силах и намерениях, было бы чистым безумием. Самоубийством, обставленным с некоторой долей романтики, но оттого не менее глупым.       — Возвращаемся, — сказал он твёрдо. — Сначала нужно понять, с кем мы имеем дело. А для этого нужна информация. И, желательно, союзники.       И они, стараясь не шуметь (что, учитывая Паймон, было задачей почти невыполнимой), повернули обратно. На мельницу они вернулись уже затемно, продрогшие, голодные и злые. А на следующее утро грянула новость о нападении на Евгению, и все планы полетели в тартарары.       Теперь же, сидя на той же мельнице, но уже с ощущением, что мир вокруг них сжался до размеров этой убогой каморки, Итэр и Паймон переваривали последние события. Паймон, как обычно, не могла долго молчать.       — Итэр, — начала она, ковыряя ногтем щепку на столе, — мы так и не нашли этого фон Кляйна. Может, ну его, этот Чёрный камень? Может, он вообще проклят? Или там живёт какая-нибудь тварь, которая питается любопытными путешественниками и их летающими компаньонами?       — Нет, — ответил Итэр, глядя в окно. — Фон Кляйн — единственная ниточка к заказчику яда. Если мы его не найдём, то так и будем бродить в потёмках. Но сейчас у нас другая проблема.       Он кивнул в сторону окна. Паймон, проследив за его взглядом, заметила на опушке леса, у самой кромки, фигуру в сером плаще. Человек стоял неподвижно, словно изваяние, и смотрел прямо на мельницу.       — Опять эти шпики! — возмутилась Паймон. — Они что, посменно дежурят?! У них там график, как у стражников?! Шереметева, похоже, решила взять нас измором!       Итэр молча кивнул. Он понимал: теперь он под колпаком. И каждый его шаг, каждый контакт, каждый чих будет немедленно доложен баронессе. Действовать в таких условиях — всё равно что танцевать на лезвии ножа. Одно неверное движение — и прощайся с головой.       Вечер опустился на мельницу, принеся с собой привычную уже серую мглу и завывание ветра в щелях. Итэр и Паймон, уставшие от безделья и тревожного ожидания, собирались уже ложиться спать, когда в дверь постучали. Стук был не грубый, не властный, а какой-то... настойчиво-вежливый. Так стучат люди, которые уверены, что им откроют, но не хотят при этом нарушать приличия.       Итэр, схватившись за меч, осторожно приоткрыл дверь. И замер.       На пороге, закутанная в длинный, подбитый мехом дорожный плащ, стояла леди Валентина Велесова. Собственной персоной. Без свиты, без охраны, без той помпезности, которая обычно окружала её при дворе. Только она, метель за спиной и холодный, оценивающий взгляд, которым она окинула убогое убранство мельницы.       Паймон, выглянув из-за плеча Итэра, поперхнулась воздухом.       — Вы?! — воскликнула она, и в её голосе смешались удивление, недоверие и изрядная доля возмущения. — Что вам здесь нужно?! Мы никого не звали! Особенно... особенно таких, как вы!       Велесова, не удостоив её даже взглядом, обратилась к Итэру. Голос её был мягок, словно шёлк, но в нём, как и всегда, звенела едва заметная стальная струнка.       — Путешественник Итэр. Нам нужно поговорить. Наедине.       Итэр, поколебавшись мгновение, отступил в сторону, пропуская её внутрь. Паймон, надувшись, как мышь на крупу, улетела в угол и принялась демонстративно разглядывать паутину.       Велесова, сбросив плащ, оставшись в строгом, но элегантном платье тёмно-синего бархата, села на единственный стул у камина, в котором едва теплились угли. Она протянула к огню руки — бледные, тонкие, унизанные перстнями, — и некоторое время молчала, глядя на пляшущие язычки пламени.       — Вы, должно быть, удивлены моим визитом, — произнесла она наконец, не оборачиваясь. — И, вероятно, подозреваете ловушку. Это разумно. В Снежной иначе нельзя. Но уверяю вас: я здесь не для того, чтобы навредить. Я здесь, чтобы предложить сделку. Взаимовыгодную.       — Какую именно? — спросил Итэр, оставаясь стоять у двери.       Велесова повернула голову и посмотрела на него. В отблесках пламени её глаза казались двумя тёмными омутами, в которых отражалась бездна.       — Баронесса Шереметева, — произнесла она, и это имя прозвучало в её устах как ругательство. — Вы уже имели удовольствие с ней столкнуться. И, полагаю, успели понять, что она — не та, за кого себя выдаёт. Она не служит Царице. Она служит идее. Идее порядка, в котором нет места ни жалости, ни сомнениям, ни свободе. Идее, в которой все — лишь винтики в огромной, бездушной машине. Она опасна. Для всех. Для вас. Для Пьеро. Для самой Снежной.       Она сделала паузу, давая ему время осмыслить сказанное.       — Я могу помочь вам вывести её на чистую воду. У меня есть информация. О «Бледной Короне». О её связях с фон Кляйном. О том, кто на самом деле стоит за покушением на Царицу. Я могу дать вам то, что вы ищете. Но взамен...       — Что взамен? — перебил Итэр.       — Когда придёт время, вы узнаете, — Велесова чуть заметно улыбнулась. — Не бойтесь, это не против Царицы. Это ради Снежной. Ради её будущего. Ради того, чтобы она не превратилась окончательно в ледяную пустыню, где правят страх и ненависть.       Итэр молчал. Он смотрел на неё, пытаясь разгадать, что скрывается за этой маской светской любезности и холодного расчёта. Она была умна. Очень умна. И опасна. Возможно, даже опаснее Шереметевой, потому что её мотивы были куда более туманны.       — Я не заключаю сделок, не зная условий, — сказал он наконец.       Велесова усмехнулась — на этот раз открыто, почти весело.       — Что ж, это ваше право. Я и не ожидала, что вы согласитесь сразу. Вы слишком умны для этого. Но подумайте, Путешественник. Хорошо подумайте. Шереметева уже охотится за вами. И за Пьеро. Без союзников вы долго не протянете. А я... я могу быть очень полезным союзником.       Она поднялась, достала из складок платья небольшую серебряную брошь в виде снежинки — изящную, тонкой работы, с крошечным сапфиром в центре, — и положила её на стол.       — Если передумаете, сожмите её. Я найду вас.       И, не дожидаясь ответа, она накинула плащ и вышла в ночь, растворившись в метели, словно призрак. Паймон, провожая её взглядом, прошипела:       — Вот уж точно — змея! Красивая, гладкая, но ядовитая. Итэр, ты же ей не веришь?!       — Нет, — ответил Итэр, беря в руки брошь и разглядывая её при свете огарка свечи. — Не верю. Но она права в одном: Шереметева опасна. И мы должны выяснить, кому она на самом деле служит. И, возможно, Велесова — наш единственный шанс это сделать.       Ночь. Мельница. Тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра да тихим посапыванием Паймон, свернувшейся калачиком на своём ворохе тряпья. Итэр не спал. Он сидел у окна, глядя на тёмный, заснеженный лес, и мысли его кружились, словно снежные вихри.       Перед ним на столе лежали два предмета: изящная серебряная брошь Велесовой и смятое, испачканное кровью письмо Пьеро. Два символа. Два пути. Два возможных союза. И оба — с теми, кому нельзя доверять.       «Кому верить? — думал он, и этот вопрос, словно заноза, засел в его сознании. — Пьеро? Он спас Царицу. Он искренне заботится о ней. Но его цели... Они не мои. Он хочет бросить вызов Небесам, и ради этого готов на всё. Использует ли он меня? Несомненно. Но использует ли он меня во благо или во вред? Велесова? Она плетёт интриги, играет в свои игры. Но, возможно, она говорит правду о Шереметевой. Возможно, она действительно хочет спасти Снежную от тирании баронессы. А может, она просто хочет устранить конкурентку и занять её место. Шереметева? Она — палач, фанатик порядка. Но, может быть, в этом хаосе, в этом змеином гнезде, она — единственная, кто действительно служит Снежной? Единственная, кто не преследует личных целей, а лишь слепо, фанатично исполняет свой долг?»       Он вспомнил слова Кречетова, сказанные ещё в порту: «В Снежной каждый второй — шпион, а каждый третий — доносчик». Кажется, старый контрабандист ещё смягчил краски. Здесь, в этом ледяном аду, нельзя верить никому. Даже себе. Особенно себе.       «А Царица... — он перевёл взгляд на тёмное окно, за которым где-то там, вдали, сиял шпиль Заполярного дворца. — Что скрывается за этой ледяной маской? Боль? Равнодушие? Или что-то иное, чего я пока не могу понять? Она словно статуя. Прекрасная, холодная, недосягаемая. Но я видел, как дрогнули её пальцы, когда она коснулась щеки Пьеро. Я видел трещину в этом льду. Значит, под ним что-то есть. Что-то живое. Что-то, что ещё можно спасти».       Он перевёл взгляд на брошь Велесовой. Серебро тускло блестело в свете луны, пробивавшейся сквозь щели в ставнях. Красивая вещица. И, без сомнения, опасная. Как и её хозяйка.       «Я не могу доверять никому из них. Но я могу использовать их всех. Собрать информацию. Сопоставить факты. И найти истину. Истину о покушении. Истину о „Бледной Короне“. Истину о Царице. И, возможно, истину о Ксении».       Он сжал кулаки. Решение было принято. Он продолжит расследование. Найдёт фон Кляйна. Выяснит, кто стоит за ядом. И, возможно, тогда он получит ответы. Не только о заговоре, но и о том, как спасти эту ледяную страну от самой себя.       В своём кабинете, освещённом лишь тусклым светом алхимической лампы, баронесса Шереметева читала свежее донесение. Её агент, тот самый неприметный человек в сером, стоял перед ней, вытянувшись в струнку и стараясь не дышать.       — «Леди Велесова посетила мельницу, — произнесла Шереметева вслух, и её голос был холоден, как лёд. — Говорила с Путешественником. О чём — неизвестно. Пробыла около получаса. Ушла одна».       Она отложила донесение и задумалась. Её пальцы, унизанные перстнями, забарабанили по столу.       «Значит, Велесова тоже решила поиграть. Что ж, этого следовало ожидать. Она всегда была амбициозна. И всегда видела в Путешественнике потенциальную пешку. Или ферзя. Интересно, что она ему предложила? Информацию? Союз? Или просто попыталась переманить на свою сторону?»       Она холодно улыбнулась.       — Усилить наблюдение за леди Велесовой, — приказала она. — И за Путешественником. Он становится слишком... популярен. Мне нужно знать каждый его шаг. Каждый контакт. Каждое слово, сказанное шёпотом.       Агент кивнул и исчез. Шереметева осталась одна. Она поднялась, подошла к окну и уставилась на заснеженный двор. Её отражение в ледяном стекле казалось призраком.       «Посмотрим, Валентина, — подумала она. — Посмотрим, чья возьмёт. Игра только начинается».       В то же самое время, в другом крыле дворца, в своей сумрачной келье, Пьеро читал то же самое донесение. Его единственный глаз, ярко-голубой и холодный, скользил по строкам.       «Велесова... — подумал он. — Интересно. Леди Валентина решила, что Путешественник может быть полезен. Или она хочет использовать его против меня? Против Шереметевой? Или у неё свой, собственный план, в котором мы все — лишь разменные монеты?»       Он отложил донесение и потёр висок. Голова болела. Плечо ныло. Усталость, накопившаяся за дни бессонных ночей и тревог, давала о себе знать. Но он не мог позволить себе отдых. Не сейчас.       «Фатуи трещат по швам. Шереметева рвётся в бой. Громов её поддерживает. Пульчинелла отсиживается. Арлекино далеко. Тарталья... Этот, если узнает, что здесь творится, примчится сломя голову и наломает дров. Я один. И если я не найду способ объединить их — или хотя бы устранить главную угрозу — Снежная рухнет. И Царица... Она тоже рухнет. А вместе с ней — всё, ради чего я живу».       Он сжал кулаки. Нужно действовать. Быстро. Решительно. И очень, очень осторожно.       Ночь. Мельница. Итэр стоит у окна. В одной руке он сжимает амулет Велесовой — серебряную снежинку, которая кажется обжигающе холодной. В другой — измятое письмо Пьеро.       Паймон спит, свернувшись калачиком, и тихо посапывает. Ей снятся круассаны и горячий шоколад. Ей нет дела до интриг, заговоров и древних драконов. Она просто верит, что Итэр, как всегда, найдёт выход.       Итэр смотрит на тёмный лес за окном. Где-то там, в этой тьме, скрывается фон Кляйн. Где-то там — Ксения, древний дракон, чьё имя он не может произнести вслух. Где-то там — ответы на все его вопросы. Или новые вопросы, которые заведут его ещё глубже в этот ледяной лабиринт.       «Игра продолжается, — думает он, и в его глазах отражается свет луны. — И ставки в ней стали выше, чем когда-либо. На кону — не только моя жизнь. На кону — судьба Снежной. И, возможно, судьба всего Тейвата».       Он кладёт амулет и письмо в карман. Решение принято. Завтра он начнёт действовать. А сегодня... сегодня нужно просто выжить.       Citius, altius, fortius. Как говаривали в одной погибшей империи. Быстрее, выше, сильнее. Или погибнешь.       Луна за окном мельницы продолжала свой бесстрастный путь по небосводу. Снег падал и падал, заметая следы, укутывая мир в белый, мёртвый саван. И в этой тишине, нарушаемой лишь дыханием спящей Паймон да воем далёкого ветра, медленно, неумолимо сгущалась тьма. Та самая тьма, что приходит перед бурей. И где-то там, в самом сердце этой тьмы, уже пробуждались древние, забытые силы, для которых все эти дворцовые интриги, заговоры и амбиции были лишь детской игрой в песочнице. Игра вышла на новый уровень. И никто — ни Пьеро, ни Шереметева, ни Велесова, ни даже сама Царица — не знал, чем она закончится.