Там, где океан встречает звезды

Четыре дня. Четыре дня, которые Майк запомнил как один долгий, тягучий, лишённый всякого расписания миг. Время в их спальне текло иначе — оно растягивалось, сжималось, исчезало вовсе, оставляя только лунный свет за окном, сбившееся дыхание и пальцы, изучившие каждый сантиметр кожи так хорошо, что, казалось, могли найти друг друга даже с закрытыми глазами. Они выходили из комнаты только за едой. Уилл готовил — быстро, почти механически, потому что даже эти десять минут у плиты казались вечностью, которую они отнимали друг у друга. Майк сидел на кухонном столе, болтая ногами, и смотрел, как Уилл режет овощи или помешивает рис, а потом не выдерживал и подходил сзади, обнимал, утыкался носом в шею, и Уилл откладывал лопатку, выключал конфорку — и еда остывала на столешнице, так и не дождавшись своего часа. Они возвращались в спальню. Снова. И снова. Майк перестал считать, сколько раз. Его тело превратилось в один сплошной нерв, доведённый до предела, а потом — за пределом. Он засыпал на груди Уилла, чувствуя, как пальцы того лениво перебирают его волосы, скользят по затылку, спускаются ниже по позвоночнику, заставляя даже во сне вздрагивать от воспоминаний. К утру четвёртого дня Майк уже не мог сказать, где заканчивается его тело и начинается постель. Всё ныло. Приятно. Глубоко, где-то внутри мышц, в костях, в каждой клетке, которая помнила прикосновения Уилла. Он проснулся от того, что солнце уже пробивалось сквозь шторы, но чувствовал — рядом никого нет. Простыня остыла, но на соседней подушке всё ещё сохранилась вмятина — и запах. Тот самый. Сандал, морская соль и что-то ещё, глубокое, тёплое, от чего у Майка перехватывало дыхание даже сейчас, когда Уилла не было рядом. Он перевернулся на живот, зарылся лицом в подушку, вдыхая этот запах, смешанный с их общим потом и чем-то сладким, что остаётся после долгих ночей. Тело отозвалось тупой, сладкой болью в пояснице, в бёдрах, в том месте, куда Уилл — Майк прикусил губу, чувствуя, как тепло разливается где-то под рёбрами. Он бросил взгляд на часы на тумбочке — половина шестого утра. Рань, которую он обычно ненавидел, но сегодня она казалась частью чего-то правильного. Из коридора доносились приглушённые звуки: шаги, которые Майк узнал бы из тысячи, — уверенные, плавные, без лишней спешки. Потом скрип четвёртой половицы. Потом лязг ключей — Уилл уже выносил вещи к двери. Уилл встал в пять. Майк знал это, потому что чувствовал, как он осторожно выбирался из-под одеяла, как задержал дыхание, проверяя, не разбудил ли, как накрыл его плечо, оставшееся без простыни. Всегда давал ему поспать лишний час. Всегда. Майк попытался встать, но тело воспротивилось. Слишком хорошо. Слишком правильно. Он перекатился на спину, раскинул руки и уставился в потолок, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбку — глупую, счастливую, совершенно неуместную для человека, который не спал нормально четверо суток. В дверях появился Уилл. На нём были старые джинсы, которые Майк любил больше всего — выцветшие на коленях, мягкие от времени, идеально облегающие бёдра, — и никакой футболки. Только ремень, который он застёгивал на ходу, и лёгкая испарина на груди, блестящая в утреннем свете. Тёмные волосы ещё хранили влажность после душа, одна прядь упала на лоб, и Уилл, заметив, что Майк смотрит, не стал её убирать — позволил этой картинке остаться. Он замер в дверях, и его взгляд скользнул по разметавшемуся на подушках телу — по голым плечам, по простыне, сбившейся на бёдрах так низко, что это граничило с неприличным, по лицу — расслабленному, счастливому, с припухшими от долгих поцелуев губами. — Доброе утро, — сказал Уилл, и его голос был ровным, но в уголках глаз затаилась улыбка. И что-то ещё. Тёмное. Знакомое. — Доброе, — выдохнул Майк, даже не пытаясь скрыть, как он смотрит — как голодный, как человек, которого поили целую вечность, но он всё ещё не напился. — Ты меня бросил. — Я тебя оставил поспать, — поправил Уилл, проходя в комнату. Он сел на край кровати, и матрас прогнулся под его весом, и Майк почувствовал, как его тело — предатель — тянется к этому теплу. — У нас выезд через час. Кто-то, — Уилл провёл пальцами по плечу Майка, спустился по руке, переплёл их пальцы, — проспал лишние полчаса. — Это не я виноват, — Майк притянул его руку к губам, поцеловал костяшки, чувствуя подушечками губ шероховатость кожи, — это ты меня довёл. Уилл усмехнулся — тихо, вполголоса, той усмешкой, которая говорила «я знаю» и «и что ты сделаешь» одновременно. — Я приготовил завтрак, — сказал он. — Кофе в термосе. Блинчики в контейнере, можно будет съесть в дороге. Нас ждёт шестнадцать часов, так что лучше поесть нормально сейчас. Майк посмотрел на него снизу вверх — на тёмные волосы, ещё влажные, на линию челюсти, которую он целовал бесконечное количество раз за эти дни, на руки, которые держали его так, что он чувствовал себя одновременно разобранным на части и собранным заново, как драгоценный механизм. — Уилл, — сказал он тихо. — Мм? — Я тебя не достоин. Это вырвалось само. Не запланировано, не с пафосом — просто выдохнулось, как правда, которая жила где-то глубоко и вдруг решила, что ей пора на свет. И сейчас, в утренней тишине, в комнате, которая всё ещё пахла ими, это прозвучало особенно откровенно. Уилл замер. Посмотрел на него — не отводя взгляда, с той спокойной серьёзностью, которая всегда появлялась на его лице, когда он слышал что-то важное. Не перебил. Не рассмеялся. Просто смотрел. — Глупости, — сказал он наконец ровно, но в голосе не было снисхождения. Только факт. — Нет, правда, — Майк сел на кровати, не выпуская его руки. Простыня сползла, открывая грудь, покрытую следами от поцелуев — некоторые уже пожелтели по краям, другие были совсем свежими, и Майк не стал их прятать. — Ты встал в пять утра, собрал всё, приготовил завтрак, а я… я просто лежал и… — И что? — перебил Уилл. — Ты лежал. После четырёх дней, когда ты не давал мне выходить из комнаты. Думаешь, я не заметил, как ты хромал, когда вчера ходил в душ? Майк покраснел — мгновенно, с макушки до ключиц, до самых кончиков ушей. Он открыл рот, чтобы возразить, но Уилл не дал — его пальцы сжались на запястье Майка чуть крепче. — Ты не достоин меня? — Уилл наклонился ближе, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах. Глаза в глаза. Серое в карие. — Майк, я за эти дни не написал ни одного чертежа, не ответил ни на одно письмо, не сделал ровным счётом ничего, кроме того, что был с тобой. И это были лучшие четыре дня в моей жизни. Так что не смей. Он поцеловал его — коротко, уверенно, в уголок губ, и этот поцелуй был быстрым, но Майк почувствовал его всем телом, каждой клеткой, которая ещё помнила, как Уилл целовал его в других местах, не так невинно. — А теперь, — Уилл встал, потянув Майка за собой, и тот едва удержался на ногах, потому что мышцы пресса предательски заныли, — одевайся. Кофе стынет. И, — он бросил взгляд на простыню, которая всё ещё держалась на бёдрах Майка чудом, на его голые ноги, на следы на ключицах, — надень что-нибудь удобное. Нас ждёт долгая дорога. И без футболок с глубоким вырезом, пожалуйста. Я за рулём, мне нужно смотреть на дорогу, а не на твои… — Уилл! — перебил Майк, чувствуя, как жар заливает лицо. — …ключицы, — закончил Уилл невозмутимо и вышел из комнаты. Майк стоял посреди спальни, сжимая в руках край простыни, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. «Ключицы». Он сказал «ключицы», но они оба знали, что Уилл имел в виду совсем не ключицы. *** Машина мерно гудела по трассе, когда они выехали из Нью-Йорка. Было ещё темно, фонари освещали пустые улицы, и город казался спящим, невесомым, почти призрачным — декорацией, которая оставалась позади, не имея больше значения. Уилл вёл уверенно, одной рукой держась за руль, другой — время от времени переключая радиостанции, пока не нашёл ту, где играло что-то тихое, без слов, под мерный ритм колёс. Майк сидел на пассажирском сиденье, откинувшись назад, и чувствовал, как по телу разливается странное, давно забытое спокойствие. Тело ныло. Каждое движение отдавалось приятной, тянущей болью в пояснице, в бёдрах, в мышцах пресса, которые за эти дни получили нагрузку, не предусмотренную никаким фитнес-планом. Но это было хорошо. Это было правильно. Это напоминало ему о том, что случилось, и обещало, что так будет ещё. Он покосился на Уилла. Тот смотрел на дорогу — сосредоточенно, спокойно. Рассвет только начинал заниматься, первые серые лучи подсвечивали его профиль: чёткую линию скул, лёгкую щетину, которую Майк так любил чувствовать на своей коже, тёмные волосы, чуть отросшие, завивающиеся на затылке. На Уилле была та самая льняная рубашка, которую Майк якобы ненавидел, но на самом деле просто не мог смотреть на него в ней без того, чтобы не думать о том, как он будет её снимать. Сейчас она была расстёгнута на две верхние пуговицы, открывая ложбинку на груди, и Майк поймал себя на том, что смотрит туда, где под тканью угадывается родинка — та самая, которую он целовал прошлой ночью. Майк отвернулся к окну, чувствуя, как щёки начинают гореть. Сосредоточься. Ты взрослый человек. Ты можешь не думать о сексе пять минут. — Ты покраснел, — заметил Уилл, даже не глядя на него. — Ветром надуло, — буркнул Майк, открывая окно ровно настолько, чтобы поток воздуха ударил в лицо. — Конечно, ветром, — Уилл сделал паузу, переключая передачу. — А то, что ты смотрел на мою грудь последние пять минут, это тоже ветер? — Я не… — начал Майк и осекся. — Ты не мог этого видеть. Ты смотрел на дорогу. — У меня есть периферическое зрение, — спокойно ответил Уилл, и в его голосе Майк услышал ту самую усмешку — тёплую, насмешливую, от которой хотелось одновременно провалиться сквозь землю и поцеловать его. — Ты невыносим. — Ты это уже говорил. — И скажу ещё не раз. Уилл ничего не ответил, но Майк почувствовал, как его рука на секунду ложится на его колено — тёплая, тяжёлая, уверенная. Пальцы чуть сжались, совсем чуть-чуть, и Майк замер, чувствуя, как даже от этого лёгкого касания по телу разливается жар. А потом рука вернулась на руль. Майк выдохнул, понимая, что держал дыхание. Он достал из рюкзака книгу — ту самую, которую купил ещё в мае и всё никак не мог дочитать. Он открыл её на закладке, пробежался глазами по строчкам, но слова сливались. Мысли всё время сворачивали не туда — то к утру, когда он проснулся от того, что Уилл целует его спину, спускаясь всё ниже, то к вечеру, когда они переместились в душ, потому что в спальне стало слишком душно, а вода была холодной, но их тела — нет. Он поймал себя на том, что читает одну и ту же страницу в пятый раз, и сдался. Закрыл книгу, положил на колени и просто уставился в окно. За окном медленно светало. Город остался позади — сначала высотки, потом пригороды, потом бесконечные зелёные холмы, которые тянулись до самого горизонта. Солнце поднималось за их спинами, окрашивая небо в розовый и золотой, и дорога убегала вперёд, бесконечная, обещающая. Где-то там, впереди, их ждал океан. — Устал? — спросил Уилл через пару часов. — Немного, — признался Майк. — Но хорошо. — Спи, — сказал Уилл. — Час ещё будет до остановки. — Не хочу спать, — возразил Майк, но через десять минут его веки отяжелели, голова склонилась к плечу Уилла — и он провалился в лёгкую, поверхностную дремоту под мерный гул колёс и тепло тела рядом. Он просыпался рывками — когда машина замедлялась на поворотах, когда Уилл переключал радио, когда солнце вдруг оказывалось с другой стороны. Каждый раз он открывал глаза, видел знакомый профиль, чувствовал запах сандала и морской соли — Уилл не менял гель для душа даже в дорогу — и снова закрывал, позволяя сну утянуть его обратно, потому что знал: с ним безопасно. Когда он проснулся в следующий раз, машина стояла на заправке. Уилла рядом не было. Майк огляделся, протирая глаза, и увидел его у колонки — тот заливал бензин, стоя чуть в стороне, засунув руки в карманы джинсов. Утреннее солнце уже сменилось полуденным зноем, и рубашка на спине Уилла промокла от жары, прилипая к лопаткам, обрисовывая каждый мускул. Майк смотрел на него через стекло, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и щемящее — не только желание, но что-то большее. Что-то похожее на «я не хочу быть нигде, кроме как рядом с тобой». Он вышел из машины, потянулся, хрустнув позвоночником, и направился к Уиллу. Тот уже закончил, закручивал крышку бака, когда Майк подошёл и обхватил его сзади, прижавшись грудью к спине, уткнувшись носом между лопаток. Вдохнул — пот, бензин, сандал. И Уилл. — Привет, — сказал Майк, голос всё ещё сонный, хрипловатый, приятно низкий. — Привет, соня, — Уилл повернулся в кольце его рук, и теперь они стояли лицом к лицу. Он посмотрел на Майка сверху вниз — всего на пару сантиметров, но этого хватало, чтобы Майк чувствовал себя… ведомым. — Как спалось? — Хорошо, — Майк потянулся к его губам, но Уилл чуть отстранился, усмехаясь. — На людях? — Никого нет, — Майк огляделся — на заправке действительно ни души, только их машина, яркое полуденное солнце и ветер, который шевелил волосы на затылке. — Целуй уже, — разрешил Уилл. И Майк прижался к его губам — не торопясь, чувствуя вкус кофе, который Уилл, видимо, пил, пока заправлялся, и что-то ещё, сладкое, может быть, тот самый блинчик, который он украл из контейнера. Поцелуй вышел долгим, тёплым, совсем не похожим на те, которыми были наполнены последние дни. В нём не было той голодной, дикой страсти — в нём было что-то другое. Предвкушение. Дорога. Обещание. Когда они отстранились, Майк не отпустил. Он обнял Уилла, прижался щекой к его плечу и стоял так, чувствуя, как руки Уилла обхватывают его за талию, пальцы чуть сжимаются на пояснице, и от этого жеста — собственнического, спокойного — у Майка внутри всё переворачивалось. — Давай перекусим, — сказал Уилл. — Вон там кафе через дорогу. — Не хочу, — пробормотал Майк. — Ты ничего не ел с утра. — Я пил кофе. — Кофе — это не еда. — Уилл отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. — Ты хочешь свалиться в обморок на пляже? Потому что я не буду тебя откачивать. Ладно, буду. Но лучше поешь. Майк поднял голову, посмотрел на него с улыбкой, которая у всех других выглядела бы капризной, но у него была просто… его. — Хорошо. Но сначала ещё один. И он поцеловал Уилла снова — и снова, и снова, пока Уилл не рассмеялся ему в губы, не отстранился, схватив за руку, и не поволок через дорогу. — Кролик, — сказал он на ходу. — Настоящий кролик. — Я не кролик! — Ты ведёшь себя как кролик. — Уилл! — Иди уже, — Уилл толкнул его в спину, открывая дверь кафе, — булочка с корицей. Майк замер на пороге. — Ты… — он не мог подобрать слова, чувствуя, как жар заливает лицо. — Ты называешь меня булочкой? — Ты сладкий, — невозмутимо ответил Уилл, подталкивая его внутрь. — И с корицей. Майк хотел возмутиться, но вместо этого почему-то улыбнулся — глупо, широко, не в силах сдержать. *** В кафе они заказали сэндвичи и кофе — на этот раз свежий, потому что тот, что был в термосе, давно остыл. Майк сидел напротив Уилла, болтая ногами под столом, и рассказывал что-то про книгу, которую так и не дочитал, про то, что, может быть, в доме у океана у него наконец получится сосредоточиться, хотя, честно говоря, он сомневался, потому что океан, и Уилл, и никаких дел — это, кажется, идеальные условия для того, чтобы не делать ничего запланированного. Уилл слушал, кивал, иногда вставлял короткие замечания, и Майк видел, как он расслабляется — плечи опускаются, взгляд становится мягче, и даже линии на лбу, которые появлялись после долгих дней в мастерской, разглаживаются. Уилл пил кофе маленькими глотками, смотрел на Майка через столик, и в его глазах было что-то такое, от чего Майк сбивался, забывал, о чём говорил, и начинал краснеть без всякой причины. — Ты смотришь, — сказал он наконец. — Да, — просто ответил Уилл. — Ты красивый. — Я… — Майк открыл рот и закрыл. — Ты не можешь просто так это говорить. — Почему? — Потому что я тогда… — он замолчал, чувствуя, как уши горят. — Я не знаю, что отвечать. — Ничего не отвечай, — Уилл поставил чашку. — Просто знай. И он улыбнулся — той улыбкой, которая появлялась редко, только когда он был по-настоящему счастлив. Майк хотел запомнить её. Он всегда хотел запомнить каждую улыбку Уилла, но эта была особенной — тёплой, открытой, беззащитной. Они допили кофе, и Уилл расплатился, не позволив Майку даже достать кошелёк. — Я потом, — сказал он, когда Майк попытался возразить. — У тебя ещё будет возможность меня побаловать. Угостишь меня ужином у океана. — Договорились, — выдохнул Майк, чувствуя, как сердце делает кульбит где-то в груди. *** Когда они вернулись в машину, солнце стояло в зените. Уилл завёл двигатель, и они снова покатились по трассе. Майк сидел, прижавшись коленом к его бедру, и чувствовал, как сон снова подкрадывается — не тяжелый, а лёгкий, как облако, зовущий. — Уилл? — Мм? — Мы скоро приедем? — Часов через восемь, — Уилл бросил взгляд на навигатор. — Если без пробок. Майк присвистнул. — Восемь? Мы же уже сколько едем? — Восемь, — Уилл перестроился в правый ряд, пропуская фуру. — Всего восемь. Всего половина пути. — Всего, — фыркнул Майк. — Ты говоришь «всего» так, будто это прогулка вокруг квартала. Уилл усмехнулся, не отводя глаз от дороги. — Ты хотел на море. — Хотел, — согласился Майк. — Я не знал, что оно так далеко. — Теперь знаешь. — Уилл сделал паузу. — И всё равно хочешь? Майк посмотрел на него — на профиль, на руки на руле, на то, как солнце золотит его волосы. — Хочу, — сказал он тихо. — Очень. Уилл ничего не ответил, но его рука снова легла на колено Майка — и осталась там. Тёплая. Тяжёлая. Своя. Майк закрыл глаза, позволяя этой тяжести удерживать его здесь, на границе сна и яви. И подумал, что, наверное, это и есть счастье — когда чья-то рука на твоём колене может заменить все слова на свете. *** Очередная остановка пришлась на придорожный парк, когда солнце уже клонилось к закату. Уилл свернул с трассы, заглушил двигатель, и тишина ударила в уши — не та, что в городе, а настоящая, с далёким стрекотом сверчков, шёпотом ветра в кронах и где-то очень далеко — шумом океана, который они оба уже чувствовали кожей. — Выйдем? — предложил Уилл. Майк кивнул, выбираясь из машины. Ноги затекли, спина ныла, и он потянулся, запрокинув голову, глядя на небо. Звёзд здесь уже было больше — гораздо больше, чем в Бруклине. Они начинали проступать сквозь сиреневую дымку, крупные, яркие, совсем близкие, и Майк поймал себя на мысли, что в Хоукинсе они смотрели на такие же. Тогда, в детстве. Когда всё было проще и сложнее одновременно. Когда он ещё не знал, что можно любить так — до дрожи в коленях, до невозможности дышать без чьего-то запаха. Уилл подошёл сзади, обнял, положив подбородок на плечо Майка. Тепло его тела пробивалось сквозь ткань рубашки, и Майк почувствовал, как напряжение последних часов — дороги, ожидания, всего — начинает таять. — Красиво, — сказал Уилл тихо. — Очень, — ответил Майк, откидывая голову назад, касаясь затылком его плеча. — Но ты красивее. — Глупости, — усмехнулся Уилл, но его руки на талии Майка сжались чуть крепче. — Нет, правда, — Майк повернул голову, глядя на него сбоку. — Звёзды — они далеко. А ты — вот. Уилл помолчал. А потом развернул Майка к себе, взял его лицо в ладони, большими пальцами провёл по скулам — медленно, словно изучая каждую черту заново. — Ты такой… — начал Уилл и не закончил. Вместо слов он поцеловал его — медленно, глубоко, так, как умел только он. В этом поцелуе не было спешки, не было голода последних дней — в нём было что-то другое. Обещание. Доверие. «Я здесь, и я никуда не уйду». Майк выдохнул ему в рот, пальцами вцепился в воротник рубашки, притягивая ближе, и Уилл позволил — наклонился, прижимая Майка спиной к капоту, и тот послушно прогнулся, чувствуя металл сквозь тонкую ткань футболки. Холодно. И тут же жарко — от губ, от языка, от того, как Уилл прижимается к нему всем телом, не оставляя зазора. — Уилл… — прошептал он, когда они оторвались друг от друга на секунду. — Мм? — Ты же знаешь, я не могу долго без тебя. Уилл усмехнулся, и эта усмешка была тёмной, обещающей, от которой у Майка подкашивались колени. — Заметил. За последние четыре дня — особенно. — Уилл! — Что? — Уилл поцеловал его в уголок губ, потом в шею, чуть ниже уха, и Майк зажмурился, чувствуя, как по позвоночнику бегут мурашки. — Я просто констатирую факт. Ты как кот, который трётся о ноги. Только чаще. — Я не… — И громче, — добавил Уилл, отстраняясь, и в его глазах плясали чёртики. — Нам повезло, что у нас хорошая звукоизоляция. Майк открыл рот, закрыл, открыл снова. Его лицо пылало так, что, казалось, можно было жарить яичницу. — Ты… — выдохнул он. — Это было низко. — Что именно? — Уилл поправил воротник его футболки, который сбился набок. — То, что я сказал правду? — Ты невыносим, — Майк чувствовал, как уши горят, как шея горит, как всё тело горит от стыда и от чего-то ещё, что он не хотел называть. — Ты это уже говорил, — спокойно заметил Уилл. — И скажу ещё не раз, — буркнул Майк, отворачиваясь, чтобы скрыть улыбку. Уилл поймал его за подбородок, повернул обратно. — Знаю, — сказал он. — И мне это нравится. И поцеловал — коротко, в губы, просто потому что мог. — Поехали, — сказал Уилл, открывая дверь. — А то так мы до утра не доедем. Он сел за руль, завёл двигатель, и только тогда, когда машина уже тронулась, добавил, глядя на дорогу: — И кролик. — Уилл! — Что? — он переключил передачу, не оборачиваясь. — Ты хочешь, чтобы я называл тебя булочкой с корицей? Потому что я могу. Майк закрыл лицо руками и застонал — громко, в голос, чувствуя, как смех Уилла вибрирует в тишине салона. Они ехали в темноте, и за окном мелькали огни придорожных мотелей и редких машин, но Майк их не видел. Он видел только профиль Уилла, подсвеченный зелёным светом приборной панели, и думал о том, что, наверное, это и есть любовь — когда человек называет тебя кроликом и булочкой с корицей, а ты злишься, но внутри улыбаешься так, что щёки болят. — Уилл? — сказал он через некоторое время. — Мм? — Спасибо. Уилл бросил на него быстрый взгляд. За окном уже совсем стемнело, и в его глазах отражались огни встречных машин — маленькие, золотистые, похожие на звёзды. — За что? Майк пожал плечами, не зная, как объяснить. За всё. За эти дни. За то, что встал в пять утра и собрал вещи. За то, что ведёт машину шестнадцать часов, пока он спит. За то, что назвал его кроликом, и от этого слова ему стало так хорошо, что хотелось смеяться и плакать одновременно. За то, что смотрит на него так, будто он — единственный человек на земле. — Просто спасибо, — сказал он. Уилл ничего не ответил. Но его рука снова легла на колено Майка и осталась там — тёплая, уверенная, своя. И Майк закрыл глаза, чувствуя эту тяжесть, и подумал, что, наверное, это и есть дом. *** Они подъехали к дому, когда солнце уже почти село. Небо на западе горело оранжевым и розовым, переходя в глубокий синий на востоке, и первые звёзды уже зажглись над океаном, который угадывался за дюнами — по запаху, по влажному ветру, по белому шуму прибоя, который слышался даже сквозь закрытые окна машины. Дом стоял на высоком фундаменте, деревянный, с большой террасой, опоясывающей весь первый этаж. Свет горел в окнах, тёплый, приглашающий, и Майк увидел на террасе фигуры — две, потом три. Когда машина въехала на гравийную дорожку, одна из фигур сорвалась с места и побежала к ним. — Они приехали! — голос Лукаса разнёсся по округе, и Майк не сдержал улыбки — широкой, почти болезненной, потому что челюсть свело от счастья. Уилл заглушил двигатель, и в следующую секунду дверь со стороны Майка распахнулась. — Ну наконец-то! — Лукас стоял на пороге, широко улыбаясь, и выглядел… старше. Возмужавшим. Загорелым. Счастливым. Майк выбрался из машины и не успел ничего сказать — Лукас схватил его в медвежьи объятия, оторвав от земли на пару сантиметров. — Долго же вы! — Мы ехали шестнадцать часов, — пискнул Майк, чувствуя, как рёбра сдавливают. — Ну ничего, — Лукас опустил его на землю и хлопнул по плечу. — Главное, вы здесь. — Он перевёл взгляд на Уилла, который как раз обходил машину, и усмехнулся. — Вы там в машине не заблудились? Или просто не могли выйти? — Лукас, — предостерегающе сказала Макс, подходя ближе. — Что? — Лукас сделал невинное лицо. — Я ничего. Уилл поднял бровь, глядя на него, но ничего не ответил. Только коротко усмехнулся. Макс подошла к Уиллу первой. Обняла — не так шумно, как Лукас, но крепко, по-настоящему. — Привет, — сказал Уилл, и в его голосе Майк услышал то, что бывало редко, — лёгкую хрипоту, которая появлялась, когда он волновался. — Привет, — ответила Макс, отстраняясь и глядя на него снизу вверх. — Как доехали? — Нормально, — Уилл оглянулся на Майка, и тот почувствовал этот взгляд кожей — тёплый, собственнический. — Майк спал большую часть пути. — О, — Макс перевела взгляд на Майка, и в её глазах мелькнуло что-то понимающее. — Устал? Майк почувствовал, как краснеет — снова, который раз за день. — Дорога долгая, — буркнул он, надеясь, что это прозвучит убедительно. Судя по тому, как Макс усмехнулась — не очень. Из-за её плеча выглянул Лукас: — Кстати, я вам комнату на втором этаже оставил, — сказал он, и в его голосе не было ни намёка, ни подмигивания — просто факт. — С видом на океан. Там кровать одна, большая. Ну, вы же… — он махнул рукой между Уиллом и Майком, — вместе. — Спасибо, Лу, — спокойно сказал Уилл, и Майку показалось, или его рука на секунду сжалась на талии чуть крепче. — Да пожалуйста, — Лукас уже разворачивался к дому. — Я думал, может, вас на первом поселить, но там стены тонкие, а вы, я знаю, вы… — он запнулся, поймав предупреждающий взгляд Макс. — Ну, вы разговариваете по ночам. Громко. Я слышал однажды, когда мы в прошлом году останавливались у вас в Бруклине. — Лукас Синклер, — Макс толкнула его локтем в бок. — Заткнись. — Что? — Лукас потирал ушибленное место, но улыбался. — Я ничего плохого не сказал. Я сказал «разговариваете». Это нейтральное слово. — Иди уже, — Макс развернула его за плечи и подтолкнула к дому. — Помоги с вещами. Она обернулась к Уиллу и Майку, и в её взгляде было что-то тёплое, почти сестринское. — Не обращайте внимания. Он просто рад вас видеть. Мы оба рады. — Мы знаем, — ответил Уилл. На террасе, облокотившись на перила, стояли двое. Дастин — в неизменной кепке, загоревший до шоколадного оттенка, — махал им рукой так энергично, что казалось, сейчас взлетит. А рядом с ним, чуть в стороне, стояла Джейн. Майк увидел её, и что-то ёкнуло в груди. Она выглядела хорошо — лучше, чем в ту весну. Волосы длинные, на лице спокойствие, и даже в глазах, которые раньше казались такими огромными от всего, что она видела, теперь появилась… жизнь. Она улыбалась. Уилл подошёл к ней первым. Не сказал ни слова — просто обнял, прижал к себе, и она уткнулась носом ему в плечо, и они стояли так, брат и сестра, которые видели слишком много, чтобы тратить слова на приветствия. Майк остался в стороне, чувствуя, что сейчас это не его момент. Он смотрел, как Уилл гладит Джейн по волосам, как что-то шепчет ей на ухо, и та кивает, и улыбается уже шире, и отворачивается, чтобы вытереть глаза — незаметно, будто ветер надул. Потом Джейн подняла взгляд и посмотрела на Майка. Её глаза — тёмные, глубокие, всё ещё слишком взрослые для её лица — встретились с его глазами. — Привет, Майк, — сказала она тихо. — Привет, Джейн, — ответил он. Она шагнула к нему и обняла — недолго, но крепко, так, как обнимают человека, которому доверяешь. — Я рада, что вы приехали, — сказала она ему в плечо. — Оба. — Мы тоже рады, — ответил Майк, чувствуя, как к горлу подступает комок. Когда она отстранилась, на её лице снова была улыбка — спокойная, тёплая. — Вы с Уиллом будете на втором этаже? — спросила она. — Лукас говорил, там комната свободна. — Да, — Майк кивнул. — Похоже, что так. — Хорошо, — Джейн кивнула, и в её голосе не было ничего, кроме принятия. — Там хороший вид. Вы будете видеть океан, когда проснётесь. Она не сказала «вы двое» с намёком. Не сделала паузу. Не отвела взгляд. Просто — факт. Уилл и Майк спят в одной комнате. Потому что они пара. Потому что это нормально. Майк почувствовал, как напряжение — о котором он даже не знал, что оно было, — отпускает плечи. Дастин наконец спустился с террасы и теперь стоял перед ними, сверкая улыбкой. — Ну наконец-то! — он пожал руку Уиллу, потом Майку, и оба пожатия были крепкими, искренними. — Я уж думал, вы заблудились. Или что Уилл решил сделать крюк в несколько сотен миль, чтобы полюбоваться видами. — Мы ехали по навигатору, — сказал Уилл. — По навигатору, который ты игнорировал, потому что хотел поехать через паром? — усмехнулся Майк. Уилл посмотрел на него — долгим, спокойным взглядом. — Паром был бы быстрее. — Паром был бы на два часа дольше. — Зато красивее. — Ты просто хотел покататься на пароме. — И что? Дастин переводил взгляд с одного на другого, улыбаясь всё шире. — Вы как старые супруги, — сказал он. — Только милее. Майк хотел возразить, но не нашёлся. Потому что Дастин был прав. Они звучали как люди, которые прожили вместе много лет. И Майку это нравилось. — Ну что, — Лукас хлопнул в ладоши, появляясь на крыльце с двумя сумками в руках. — Все в сборе? Вещи заносим, потом ужин. Я уже гриль разогрел. — Ты умеешь пользоваться грилем? — с подозрением спросил Майк. — Я научусь, — уверенно заявил Лукас. — Как это вообще сложно? Кнопку нажал, мясо положил. Майк открыл рот, чтобы сказать что-то про сковороду, но Уилл опередил его — положил руку на поясницу, чуть сжал. — Не начинай, — сказал Уилл тихо, только для него. Майк закрыл рот. Макс, наблюдавшая за этой сценой, покачала головой, но улыбалась. — Ладно, влюблённые, — сказала она. — Хватит пялиться друг на друга. Вещи в дом, ужин на стол. Джейн, поможешь с салатом? — Да, — Джейн кивнула и пошла за Макс, но на полпути обернулась. — Майк? — окликнула она. — М? — Ты выглядишь счастливым, — сказала она просто. — Я рада. И ушла в дом, оставив Майка стоять на гравийной дорожке с открытым ртом. Уилл подошёл сзади, обнял, положил подбородок на плечо. — Она права, — сказал он тихо. — В чём? — Ты выглядишь счастливым. Майк почувствовал, как уши начинают гореть. — Я и есть счастливый, — сказал он. Уилл поцеловал его в висок — коротко, невесомо, и Майк почувствовал этот поцелуй всем телом, каждой клеткой. — Пойдём, — сказал Уилл. — Поможешь с вещами. А потом — ужин у океана. — А потом? — спросил Майк, поворачиваясь в кольце его рук. Уилл посмотрел на него — долгим, тёмным взглядом, от которого у Майка внутри всё переворачивалось. — А потом, — сказал Уилл, — будет наша комната. С видом на океан. И, судя по словам Лукаса, — он чуть склонил голову, и в уголках его губ заиграла та самая усмешка, — достаточно толстые стены. — Уилл! — Что? — он уже разворачивался к машине, открывал багажник. — Я просто констатирую факт. Майк стоял посреди двора, чувствуя, как лицо пылает, а внутри — разливается что-то тёплое, огромное, похожее на тот самый океан, который шумел где-то за дюнами. — Ты невыносим, — сказал он, но Уилл уже не слышал — или делал вид. Майк выдохнул, улыбнулся и пошёл за ним. В доме пахло деревом, солью и чем-то жарящимся на гриле. Где-то смеялась Макс, Лукас спорил с Дастиным о температуре углей, а Джейн раскладывала салат в большую миску, и свет над её головой делал волосы золотистыми. Майк взял свою сумку, поднялся на второй этаж, толкнул дверь в комнату, которую Лукас назвал «их». Кровать — большая, с белым покрывалом. Окно — во всю стену, выходящее на океан, который в темноте казался чёрным, бесконечным, усыпанным лунной дорожкой. Шторы колыхались от ветра, и воздух был влажным, солёным, обещающим. Он поставил сумку на пол, подошёл к окну. Океан дышал. Медленно. Мощно. Как что-то живое. Шаги за спиной — Майк узнал бы их из тысячи. — Нравится? — спросил Уилл, останавливаясь рядом. — Очень, — ответил Майк. Он чувствовал тепло Уилла — совсем близко, в паре сантиметров. И запах. И всё то, что было между ними последние четыре дня — и задолго до них. — Уилл? — Мм? — Спасибо, что вёз. Уилл усмехнулся — тихо, почти беззвучно. — Всегда пожалуйста, кролик. И Майк не стал возражать. Он просто взял Уилла за руку, переплёл пальцы, и они стояли так — у окна, выходящего на океан, в доме, полном друзей, которые всё о них знали и принимали. Внизу кто-то крикнул, что ужин готов. — Пойдём, — сказал Уилл. — Пойдём, — ответил Майк. И они пошли вместе.