Там, где океан встречает звезды

Он начался под утро. Сначала — редкие капли, которые барабанили по крыше, как чьи-то неуверенные шаги. Потом — чаще, настойчивее, и когда Майк открыл глаза, за окном уже лило как из ведра. — Идёт, — сказал он, глядя на потолок. — Что идёт? — сонно пробормотал Уилл, не открывая глаз. — Дождь. Уилл помолчал, прислушиваясь. Потом вздохнул и притянул Майка ближе, утыкаясь носом в его макушку. — Значит, будем сидеть дома, — сказал он. Майк улыбнулся в его грудь. Дома. Это слово всё ещё звучало для него как обещание. *** Они спустились в гостиную через час. Лукас уже сидел на диване с чашкой кофе и смотрел в окно на серое небо и мокрые деревья. — Весь день будет лить, — сказал он, не оборачиваясь. — Я проверил погоду. — Плохо? — спросил Майк, плюхаясь рядом. — Хорошо, — ответил Лукас и улыбнулся. — Мы так давно не сидели дома все вместе. Макс спустилась следом, в огромном свитере, который явно был Лукаса, и с растрёпанными волосами. Она села на подлокотник дивана, прижавшись к мужу, и Майк заметил, как Лукас автоматически обнял её за талию — жест, который стал привычным, почти незаметным для них, но не для тех, кто смотрел со стороны. — Что на завтрак? — спросила Макс, зевая. — Дастин уже на кухне, — ответил Лукас. — Готовит свои знаменитые блинчики. — У него есть знаменитые блинчики? — Он так говорит. С кухни донёсся запах ванили и жареного теста, и Майк почувствовал, как желудок довольно урчит. *** Дастин стоял у плиты, переворачивая блинчики, и напевал что-то себе под нос. Джейн сидела за столом, поджав под себя ноги, и смотрела на него — на то, как он ловко орудует лопаткой, как хмурится, когда блинчик рвётся, как улыбается, когда получается ровный и золотистый. — У тебя получается, — сказала она. — Конечно, — Дастин гордо поднял подбородок. — Я мастер. — Мастер блинчиков? — Мастер кулинарии в целом. Джейн улыбнулась, и Дастин, увидев эту улыбку, чуть не уронил следующий блинчик на пол. — Осторожно, — сказала она. — Всё под контролем, — ответил он, но его уши покраснели. Майк, вошедший на кухню, заметил это и усмехнулся про себя. Он сел за стол напротив Джейн, и они обменялись взглядами — короткими, понимающими. Джейн отвела глаза первой, но её улыбка стала чуть шире. *** День тянулся медленно, как карамель. Дождь не прекращался — он то усиливался, барабаня по крыше с такой силой, что стёкла дрожали, то затихал, превращаясь в мелкую водяную пыль, которая кружилась за окнами в сером танце. Лукас достал настольные игры. Целую стопку — от «Монополии» до какой-то старой игры с карточками, которую он привёз из дома и которая, судя по виду, не открывалась лет десять. — Мы будем играть во всё, — объявил он, раскладывая коробки на столе. — По очереди. — Мы тут до утра просидим, — простонал Майк, но Уилл уже тянул его к столу. — Это веселее, чем смотреть в потолок, — сказал он. — Я мог бы смотреть в потолок с тобой. — Потом. Они играли. Сначала в «Монополию» — Лукас выиграл, потому что никто не хотел торговаться, а он был безжалостен. Потом в карточную игру, правила которой никто не понял, но Дастин делал вид, что разбирается, и все делали вид, что верят. Потом в шарады — и тут Джейн оказалась неожиданно хороша, изображая «Титаник» с помощью рук и выражений лица, а Дастин смотрел на неё так, будто видел впервые. — Твоя очередь, — сказала Макс, толкая Лукаса локтем. — Я думаю. — Ты всегда думаешь слишком долго. — Я стратег. — Ты тормоз. Они спорили, смеялись, иногда кто-то из них подходил к окну, проверяя, не кончился ли дождь, но дождь не кончался. Он шёл и шёл, заливая пляж, размывая следы на тропинке, превращая мир за окном в одну большую серую акварель. Майк сидел рядом с Уиллом, их колени соприкасались под столом, и иногда, когда никто не смотрел, Уилл сжимал его пальцы. Майк не отпускал. *** К вечеру дождь не прекратился. Он стал только тише — более размеренным, спокойным, как будто устал от собственной ярости. Небо за окнами потемнело, и в доме зажглись лампы — тёплые, уютные, от которых стены казались золотистыми. — Ещё один фильм? — предложил Лукас, потягиваясь. — Я уже не могу смотреть фильмы, — сказал Майк. — У меня глаза слипаются. — Это потому что ты мало двигался, — заметила Макс. — Я двигался. Я играл в шарады. — Ты изображал пингвина. Это не считается. — Пингвины много двигаются. — Пингвины плавают. — Я изображал пингвина на суше. Уилл усмехнулся, и Майк почувствовал, как тепло разливается в груди. Даже такие глупые споры с Уиллом рядом становились особенными. — Ладно, — сказал Лукас, поднимаясь. — Я спать. Завтра, если дождь кончится, пойдём на рыбалку. — Ты говорил про рыбалку каждый день, — напомнил Дастин. — Когда-нибудь она случится. — Когда-нибудь? — Завтра. Лукас и Макс ушли первыми. Макс зевала, прижимаясь к плечу Лукаса, и он что-то шептал ей на ухо — тихо, нежно, так, что никто не слышал, но Майк видел, как она улыбнулась. Дастин и Джейн задержались в гостиной. Дастин складывал коробки с играми, а Джейн стояла у окна, глядя на дождь. — Я провожу тебя, — сказал Дастин, подходя к ней. — Моя комната рядом с твоей, — ответила Джейн, но не возразила. Они вышли из гостиной, и Майк слышал, как их шаги затихают на лестнице. Потом — скрип двери. Одной. — Они опять ушли в одну комнату, — сказал Майк, глядя на Уилла. — Она сказала «моя комната рядом с твоей», — напомнил Уилл. — Может, он просто зашёл пожелать спокойной ночи. — На час? Уилл ничего не ответил, только покачал головой. — Не наше дело, — сказал он, вставая и протягивая Майку руку. — Идём. *** Их спальня встретила их полумраком и прохладой. Балконная дверь была закрыта, но дождь барабанил в стекло, и этот звук, монотонный, убаюкивающий, наполнял комнату, делая её ещё более уютной, ещё более… своей. Майк рухнул на кровать, вытягиваясь во весь рост, и потянул Уилла за собой. Тот не сопротивлялся — опустился рядом, опираясь на локоть, и посмотрел на Майка сверху вниз. — Ты сегодня хорошо играл, — сказал Уилл. — Я проиграл. — Ты был вторым. — Второй — это первый среди проигравших, — передразнил Майк Лукаса, и Уилл усмехнулся. — Ты был лучшим среди тех, кто не пользуется благородными газами. — А ты пользовался. — Я архитектор, — напомнил Уилл, и в его глазах плясали те самые чертики, которые Майк любил больше всего на свете. Майк потянулся к его губам, и Уилл встретил его — медленно, не торопясь. Поцелуй был долгим, тёплым, таким, который не требует продолжения, но и не хочет останавливаться. Губы Уилла скользили по его губам, языком проводя по нижней губе, и Майк выдохнул, чувствуя, как по телу разливается тепло. — Уилл, — прошептал он, когда они отстранились на секунду. — Мм? — Поцелуй меня ещё. Уилл послушался. Он целовал его медленно, глубоко, и его руки скользили по телу Майка — по груди, по животу, по бёдрам, — и каждое прикосновение оставляло за собой след, горячий, тлеющий, обещающий. Майк чувствовал, как его дыхание сбивается, как тело начинает откликаться — напрягаться, тянуться, просить большего. Он прижимался к Уиллу, обхватывая его ногами за талию, и чувствовал, как Уилл отвечает — его руки сжимаются на его бёдрах, притягивая ближе, ещё ближе. — Уилл, — выдохнул Майк, и в его голосе уже не было просьбы — была мольба. Уилл оторвался от его губ, посмотрел на него — на раскрасневшееся лицо, на припухшие губы, на глаза, в которых отражалось желание. И что-то в его взгляде изменилось — стало глубже, темнее, увереннее. — Лежи, — сказал он, и в его голосе была та самая спокойная властность, от которой у Майка всегда перехватывало дыхание и кровь быстрее бежала по венам. Он опустил Майка на подушки, накрывая его одеялом с головой, и Майк почувствовал, как ткань скользит по его телу, закрывая обзор, погружая его в тёплую, душную темноту. Он хотел спросить, что Уилл задумал, но слова застряли в горле, когда он почувствовал, как губы Уилла скользят по его груди — медленно, с влажным, слышимым в тишине звуком. Уилл спускался ниже, оставляя за собой дорожку из поцелуев — не нежных, а жадных, с языком, с покусываниями, с короткими, горячими выдохами, от которых кожа Майка покрывалась мурашками. Он целовал каждое ребро, каждый дюйм живота, задерживаясь там, где Майк особенно остро реагировал — выгибался, вцеплялся в простыни, сжимал бёдра, пытаясь удержаться от того, чтобы не застонать. — Уилл, — прошептал он, но Уилл не ответил. Он скользнул ниже, под одеяло, и Майк остался один — лежать на спине, чувствовать, как ткань натянута над ним, как темнота скрывает от него то, что происходит, оставляя только ощущения. И эти ощущения были почти невыносимыми. Губы Уилла коснулись его низа живота — там, где кожа особенно тонкая и чувствительная, — и Майк выгнулся, вцепляясь в простыни так, что побелели костяшки. Он не видел, что Уилл делает, не мог предугадать следующее движение — только чувствовал. Горячее, влажное дыхание на коже, прикосновение языка, который оставлял мокрые дорожки, губ, которые втягивали кожу, оставляя засосы, зубов, которые слегка прикусывали, заставляя его вздрагивать и тихо постанывать. — Уилл, — выдохнул он, и его голос был хриплым, прерывистым, почти умоляющим. — Ты… ты что… Он не договорил. Губы Уилла скользнули ниже, и Майк замер, чувствуя, как всё тело напрягается в ожидании, как сердце колотится где-то в горле, как дыхание становится поверхностным, частым. Уилл не торопился. Он дразнил — губами, языком, дыханием, — и каждый раз, когда Майк думал, что сейчас, сейчас он коснётся его там, где Майк хотел больше всего, он отступал, скользил выше, целовал живот, бедро, возвращался к пупку, заставляя Майка выгибаться, сжимать простыни, кусать губы до крови, чтобы не закричать. — Уилл, пожалуйста, — прошептал он, и в его голосе было всё — и желание, и мольба, и любовь, и отчаяние. — Не мучай меня. И Уилл, наконец, сжалился. Майк почувствовал, как горячий, влажный рот обхватывает его — сразу глубоко, без предупреждения, — и мир сузился до одной точки. Он вцепился в подушку, прижимая её к лицу, кусая ткань, чтобы не закричать — потому что стены были звукоизолированными, но в этом доме были ещё другие люди, и он не мог, не мог позволить себе быть громким. Но Уилл, кажется, хотел, чтобы он был громким. Он двигался медленно, но глубоко, его язык обвивал, скользил, дразнил головку, а потом опускался ниже, вбирая в себя почти полностью. Майк чувствовал каждое движение — остро, ярко, до мурашек на коже, до дрожи в ногах, до того, что его бёдра начинали подрагивать, пытаясь двигаться в такт, но Уилл держал их крепко, прижимая к кровати, не давая выгнуться слишком сильно. — Уилл, — выдохнул Майк в подушку, и его голос сорвался на стон — громкий, сдавленный, мокрый. — Боже, Уилл… Он чувствовал, как слюна течёт по его члену, как Уилл втягивает её обратно, как его язык скользит по уздечке, заставляя Майка выгибаться и сжимать простыни так, что ногти оставляют следы на ткани. Он не видел, что Уилл делает — только чувствовал, и это отсутствие зрения обостряло всё остальное: тепло его рта, ритм, с которым он двигался, влажные, чавкающие звуки, которые доносились из-под одеяла и от которых у Майка темнело в глазах. Он застонал снова — громче, чем хотел, — и закусил подушку, впиваясь в неё зубами, чувствуя, как слюна пропитывает ткань. Его пальцы вцепились в волосы Уилла — не направляя, просто держась, чувствуя, как тёмные пряди скользят между пальцами, как Уилл не останавливается, не замедляется, не даёт ему опомниться. — Уилл, — прошептал он, и его голос был хриплым, почти незнакомым. — Уилл, я сейчас, я сейчас… Уилл не остановился. Он только ускорил ритм, вбирая в себя глубже, быстрее, и его язык работал так, что Майк потерял счёт времени, потерял себя, потерял всё, кроме этого момента — горячего, влажного рта, твёрдых рук, держащих его бёдра, и темноты под одеялом, которая скрывала от него лицо Уилла, но не могла скрыть его дыхания, его присутствия, его любви. Майк кончил с глухим, протяжным стоном, впиваясь зубами в подушку так сильно, что почувствовал вкус крови, чувствуя, как волна накрывает его с головой, как тело выгибается дугой, как пальцы Уилла впиваются в его бёдра, удерживая на месте, не давая ему вырваться. Он чувствовал, как Уилл принимает всё — не отстраняясь, не останавливаясь, пока последняя дрожь не затихла, пока Майк не обмяк, обессиленный, мокрый от пота, с подушкой, прижатой к лицу. *** Когда всё закончилось, Майк лежал, обессиленный, счастливый, и чувствовал, как Уилл целует его живот, его грудь, его губы. Вкус был солёным — от пота или от слёз, Майк не знал. Может быть, и то, и другое. — Ты плакал? — спросил Уилл, проводя большим пальцем по его щеке. — Нет, — ответил Майк. — То есть да. Не знаю. — От чего? — От того, что слишком хорошо, — сказал Майк, и его голос дрогнул. — От того, что я люблю тебя так сильно, что иногда это пугает. Уилл ничего не ответил. Он просто обнял Майка, прижал к себе, укрыл одеялом и поцеловал в макушку. — Спи, — сказал он. — Завтра новый день. — А если завтра снова будет дождь? — Значит, будем сидеть дома, — ответил Уилл. — Вместе. Майк улыбнулся в его грудь. — Это лучший план, — прошептал он. Дождь за окном всё ещё шёл. Но в их комнате было тепло, сухо и пахло сандалом — тем самым, который Майк полюбил навсегда.