Пленник северной звезды

Зимний Петербург встретил его не цепями, а мягким, пушистым снегом, который падал за окном кареты, запечатывая прошлое в белую пустоту. Александр настоял. Он спорил до хрипоты в горле на Венском конгрессе, ломая дипломатический этикет. Меттерних хмурил брови, Каслри холодно цедил сквозь зубы о 'безопасности Европы", но император России был непреклонен. - Он сбежал с Эльбы, - просто сказал Александр, глядя англичанину прямо в глаза, - С острова, окружённого водой и кораблями. Ваша Святая Елена будет для него лишь более далёкой и дорогой могилой, в которую он отправит ещё тысячу человек, чтобы вырваться на свободу. Я предлагаю иное - клетку, из которой не бегут. Клетку, где нет моря. Англичане не нашли, что возразить, но с того дня в их взглядах, обращённых к Александру, появилась тень холодного неодобрения. Они не простили ему этой маленькой победы. И теперь Бонапарт был здесь. *** Покои, отведённые ему, были насмешкой самого высокого качества. Камин всегда горел ровным, ненавязчивым теплом. Кровать с горой пуховых перин, казалось, была создана для того, чтобы в ней тонули ночные кошмары. Ванна, отделанная мрамором, всегда ждала наполненной. Полки ломились от книг - на французском, итальянском, даже на латыни. А в углу, на массивном столе, под стеклом лежали карты. Карты Европы, России, Индии. Идеально ровные, манящие, будто приглашающие провести на них новую стрелку наступления. Наполеон усмехнулся, касаясь пальцем гладкой поверхности. Александр знал, что делал. Физический комфорт здесь был лишь фоном для пытки интеллектуального голода. Он давал ему карты, но не давал армии. Он давал ему книги по истории, но не давал возможности творить её самому. Он чувствовал это острее, чем на Эльбе. Там была открытая вражда, унижение от малых масштабов. Здесь - глухая, вязкая стена. Слуги входили бесшумно, кланялись с идеальной выправкой, но в их глазах читалась не ненависть врага, а любопытство к диковинному зверю. Они не боялись его. Они его жалели. Это было хуже всего. Главный вопрос жег его изнутри, как раскалённое ядро. Зачем? Зачем Александру, победителю, человеку, который въезжал в Париж как освободитель, тащить побеждённого врага к себе домой? Чтобы насладиться унижением? Нет, это было слишком просто для этого мистика с печальными глазами. Чтобы сделать его своим шутом? Но шутов не селят в таких покоях. Сегодня ночь была особенно тягучей. Вой ветра за окнами дворца напоминал завывание армий, потерявшихся в метели двенадцатого года. Наполеон сидел в кресле у камина, расстегнув ворот рубашки. Жар пламени играл тенями на его лице, делая глубокими шрамы от перенесённых битв и лет. Он уже собирался идти ко сну, как вдруг дверь бесшумно отворилась. На пороге стоял Александр. Без свиты, без адъютантов, в простом тёмно-зелёном мундире, наброшенном на плечи. В руках он держал два хрустальных бокала и графин с тёмной жидкостью - старым коньяком. - Не спится, Бонапарт? - голос Александра был тих, почти задушевен. Наполеон не встал. Он лишь чуть склонил голову, разглядывая ночного гостя. - Ваш ветер воет так, будто оплакивает Великую армию, государь. Мешает, - ответил он, позволяя себе тонкую дерзость. Александр не обиделся. Он шагнул внутрь, поставил графин и бокалы на столик между креслами и опустился напротив. - Мой ветер оплакивает всех, кто заблудился в его белых полях. Французов, русских, немцев.. Ему всё равно. Он разлил коньяк. Наполеон молча взял бокал, наблюдая за игрой света в напитке. — Я ждал этого визита, — наконец произнёс Бонапарт, делая глоток, коньяк был превосходным. Личным, из императорских погребов, - Вы пришли насладиться триумфом? Александр покачал головой, глядя в огонь. Он выглядел уставшим, не той усталостью полководца после кампании, а глубокой, душевной истомой. - Триумф? - переспросил он, - Какой может быть триумф, когда понимаешь, что половина твоей страны лежит в руинах, а другая половина смотрит на тебя как на Антихриста за то, что ты приютил.. - Тогда зачем? - вопрос вырвался сам собой. Резко, как выстрел. Наполеон поставил бокал на стол и подался вперёд, впиваясь взглядом в лицо русского императора. - Зачем все это, Александр? Мягкая клетка, карты, книги, этот коньяк.. Вы не мой тюремщик, Вы - моя тень, Вы ходите за мной по пятам уже десять лет. Сначала как ученик, потом как противник, теперь.. как сторож? Чего Вы хотите? Повисла тишина. Слышно было лишь потрескивание дров. Александр медленно поднял на него глаза. В них не было торжества победителя, нет.. Была странная, пугающая нежность и какая-то безысходность. - Я хочу понять, - прошептал он, - Вы сожгли наши города, Вы погнали моих солдат до самой Москвы, Вы убили часть меня там, в двенадцатом году. А я.. я вошёл в Париж и увидел Вас, не монстра, не исчадие ада, а человека. Такого же, как я.. И я испугался. - Испугались? - усмехнулся Наполеон, - Вы? Победитель? - Я испугался, что если отпущу Вас на остров, умирать от скуки и желчи, то так и не пойму, почему Провидение свело нас на этом поле брани, - голос Александра дрогнул, - Я оставил Вас здесь не как пленника, я оставил Вас здесь как.. зеркало, Вы моё отражение, Бонапарт. Моя тёмная сторона, моя гордыня, моя слава. Я хочу смотреть в это зеркало каждый день, пока не пойму, кто же я на самом деле. Наполеон замер. Этот ответ был безумнее всего, что он мог предположить. Император Всероссийский, мистик и либерал, притащил побеждённого врага в свой дом, чтобы тот служил ему философским зеркалом. - Вы сошли с ума, - выдохнул Наполеон, но в голосе не было прежней уверенности. - Возможно, - Александр допил коньяк и поднялся, - Возможно, это единственное безумие, которое поможет нам обоим пережить то, что мы натворили.. Спокойной ночи, Бонапарт. Он направился к двери, но на пороге остановился. - Карты, которые я вам дал.. они настоящие - последние данные топографов. Можете планировать кампании. Всё равно применить их Вы уже не сможете. Но подумать.. подумать нам с Вами есть о чём. Дверь закрылась. Наполеон остался один в тишине, у камина. В руке его всё ещё был зажат бокал с коньяком. За окном выл ветер, завывая всё громче, оплакивая павших и запертых в клетки судьбой. Бонапарт снова посмотрел на карты. Затем на своё отражение в тёмном оконном стекле, за которым бушевала русская зима. - Зеркало, значит, - прошептал он одними губами. Он впервые за долгое время не знал, что делать дальше. Враг, поселивший его в лучших покоях и подаривший карты, чтобы они вместе смотрелись в бездну, был страшнее любого английского адмирала. *** После той первой ночной беседы визиты Алексанра стали привычными, почти рутинными. Они больше не походили на вторжение монарха во владения пленника. Скорее, это было похоже на приход соседа, которому не спится. Они гуляли по заснеженным дорожкам дворцового сада. Александр, кутаясь в шинель, рассказывал о реформах Сперанского, о своих юношеских мечтах, о противоречиях между долгом и желанием. Наполеон слушал, изредка вставляя язвительные замечания, но глаза его при этом оставались серьёзными. Он впитывал. - Вы слишком много рефлексируете, государь, - как-то заметил он, останавливаясь у замёрзшего пруда, - Империю строят действием, а не размышлениями о том, угодно ли это Богу. - А вы, стало быть, никогда не сомневались, посылая полки на смерть? - спросил Александр, глядя, как ветер позёмкой заметает следы их сапог. Наполеон промолчал. Ответа у него не нашлось. После прогулок они часто задерживались в покоях Бонапарта. Александр садился в кресло у камина и слушал. Наполеон говорил. О Египте, о жарком солнце пирамид. Об Италии, о том, как пахнет порох в горах. О Москве.. Об этом он говорил редко, отрывисто, и тогда Александр особенно пристально вглядывался в его лицо, словно искал там ответ на свой главный вопрос. Они больше не пили вместе, на предложение разделить трапезу Александр неизменно отвечал отказом. - Я соблюдаю пост, - говорил он, или же, - Желудок нынче не принимает тяжёлой пищи. Наполеон пожимал плечами и продолжал есть один. Он вообще перестал обращать внимание на еду. Сначала он просто не замечал, что его привычные блюда - сочное мясо под густыми соусами, наваристые супы, жирные паштеты, все исчезли из меню, а потом, когда заметил, ему стало всё равно. Еда была частью той жизни, той Империи, которая осталась за горизонтом. Здесь, в этой хрустальной клетке, где главной пищей были разговоры с его тюремщиком, телесное казалось вторичным. Он ел ровно столько, чтобы не чувствовать голода, и не замечал, как тают его знаменитые "имперские" формы. Однажды вечером, спустя два с половиной месяца их затворнической дружбы, Александр застал Наполеона за изучением карты Кавказа. Тот стоял спиной к двери, склонившись над столом, и Александр вдруг остановился на пороге, поражённый. Спина Бонапарта, она изменилась. Исчезла тяжеловатая, грузная осанка человека, привыкшего к изобилию и малоподвижному образу жизни последних лет. Под тонким сукном сюртука проступили очертания мышц, линия плеч стала резче, даже талия стала тоньше. Перед ним стоял не ссыльный император, а тот самый худощавый, стремительный корсиканец, которого он когда-то боялся и боготворил. - Вы стали легче, - невольно вырвалось у Александра. Наполеон медленно обернулся. Его лицо тоже осунулось, знамитые скулы заострились, усталая складка у губ стала глубже, но в глазах появился прежний, давно забытый блеск. - Вам не нравится? - спросил Бонапарт с тенью насмешки, но в голосе сквозило напряжение. - Нравится, - ответил Александр слишком быстро и сам смутился своей поспешности. Он прошёл к камину, чтобы скрыть румянец. - Вы выглядите.. как прежде, на портретах времён Консульства. - Вы наблюдательны, - Наполеон вернулся к карте, но мыслями был уже далеко от Кавказа, - Или это ваши повара так стараются? Я заметил, что моя трапеза стала какой-то.. спартанской. - Я распорядился, - тихо признался Александр, не оборачиваясь. Он смотрел на огонь, и пламя отражалось в его глазах, сердце бешено билось в груди, - Тяжёлая пища притупляет ум, а здесь, в четырёх стенах, ум - единственное Ваше оружие и единственное моё развлечение, я хочу, чтобы Ваш ум был острым, как клинок. - Вы хотите, чтобы я был стройным, - поправил его Наполеон, и в тишине комнаты эти слова прозвучали почти интимно. Александр вздрогнул и наконец повернулся, их взгляды встретились. - Да, я.. - просто сказал император России, - Хочу. Пауза затянулась. Наполеон первым отвёл глаза, но не потому, что проиграл в этом безмолвном поединке, а потому, что не хотел разрушать хрупкую магию момента. Он снова уставился на карту, но видел перед собой не горы, а лицо Александра - бледное, с тонкими чертами и глазами, в которых смешались боль, любопытство и что-то ещё, чему он боялся подобрать слово. - Вы странный человек, Александр, - наконец выдохнул он, впервые за долгие месяцы назвав его просто по имени, - Вы заточили меня здесь, лишили армии, славы, будущего, но при этом Вы отняли у меня прошлое. Этот жир, который я нажил в бездействии, был моим панцирем. А Вы скармливаете его своим поварам, чтобы я предстал перед Вами голым. Каждый день, в прямом и переносном смысле. - Я не хочу видеть перед собой панцирь, - Александр сделал шаг вперёд, и теперь их разделяло лишь расстояние вытянутой руки, - Я хочу видеть Вас, иого, кто жег Москву, того, кто дал Франции кодекс, того, кто спал в седле и просыпался под пушечный гром, тот человек мне интересен, не этот уставший толстяк, который пережевывает мясо и смотрит в одну точку. - А что Вы сделаете, когда увидите его? - спросил Наполеон, и голос его сел до шёпота, - Когда поймёте? Когда наглядитесь в своё зеркало? Александр медленно поднял руку, на мгновение Наполеону показалось, что он хочет коснуться его лица, очертить пальцами эту новую, острую скулу, но император лишь поправил съехавшую с плеча Бонапарта шаль, он вечно мёрз у открытого окна за картами, и отступил. - Тогда, возможно, я перестану бояться или, наоборот, испугаюсь по-настоящему, но выбора у нас нет, Бонапарт, мы оба приговорены друг к другу. Он ушёл так же тихо, как появился, а Наполеон остался стоять у карты, чувствуя, как тонкая шаль греет плечи, и как странно, почти забыто бьётся сердце. Он провёл рукой по своему животу, по бокам - везде, где раньше чувствовал мягкую, успокаивающую прослойку, теперь были мышцы и пустота, он действительно стоял перед Александром голый. И самое ужасное, что это почему-то не вызывало в нём протеста. *** Месяцы сменяли друг друга, и ритм их странного сосуществования стал привычным, почти домашним. Александр заметил, что его распоряжения насчёт стола Бонапарта изменились. Теперь он ловил себя на том, что сам спрашивает у дворецкого: "Что подавали императору сегодня?" И когда ему докладывали, что Бонапарт вновь довольствуется лёгким бульоном и запечёнными овощами, Александр вдруг ловил себя на желании нарушить этот спартанский режим. - Прикажите поварам, - сказал он однажды, стараясь, чтобы голос звучал ровно, - По воскресеньям.. пусть готовят что-то особенное, те блюда, что он любил прежде.. Фуа-гра, каплуна под соусом, горячий шоколад с безе, но не чаще раза в неделю. Дворецкий понимающе склонил голову, и в его глазах на мгновение мелькнуло удивление. Император, известный своей сдержанностью, почти аскезой, заботился о вкусах пленника. Наполеон принимал эти воскресные пиршества с внешним равнодушием, но Александр замечал, как тот медленнее ест десерт, как позволяет себе закрыть глаза на мгновение, наслаждаясь знакомым с детства вкусом. И от этого зрелища внутри разливалось странное тепло. Но самое удивительное открытие ждало Александра не за обеденным столом. Они часто проводили вечера в императорском кабинете. Огромная комната с высокими окнами, выходящими на Неву, вмещала их обоих удивительно легко. Александр работал за столом, Наполеон устраивался в кресле у камина с книгой или картой, иногда они беседовали - о политике, истории, военных кампаниях, иногда молчали. И в этом молчании Александр начал замечать странную вещь. Ему хотелось спать. Не тогда, когда Наполеон увлечённо рассказывал о тактических манёврах под Аустерлицем, а именно в те минуты, когда оба замолкали, и комната наполнялась только треском поленьев и далёким шумом ветра за окном. Тишина становилась какой-то особенной - тёплой, безопасной, почти материальной. Она окутывала Александра, снимала груз с плеч, и веки тяжелели. Он боролся с этим, считая слабостью. Император не должен засыпать в присутствии другого человека, тем более - своего главного врага. Но однажды природа взяла своё. Тот вечер ничем не отличался от других. Наполеон сидел напротив, в кресле, и негромко рассказывал о Египетском походе - о том, как пахнет песок после редкого дождя, как кричат верблюды на рассвете, как ослепительно яркими кажутся звёзды в пустыне. Александр слушал, положив голову на руку, и вдруг понял, что голос Бонапарта отдаляется, становится тише, словно тот говорит из другой комнаты. - А мамлюки, представьте себе, - донеслось словно сквозь вату, - носили такие яркие одежды, что в солнечный день на них больно было смотреть.. Сознание уплыло мягко, как лодка от причала. Александр открыл глаза рывком, как от удара. Сердце колотилось где-то в горле - он не сразу понял, где находится и что произошло. Он лежал на кожаном диване у стены. Голова покоилась на маленькой подушке, которой здесь раньше не было, а поверх него, укрывая почти до подбородка, была накинута серая шаль - та самая, которую Наполеон вечно набрасывал на плечи, работая у открытого окна - тёплая, с длинным ворсом, пахнущая чужим телом и, кажется, табаком. Александр замер, боясь пошевелиться и спугнуть это ощущение. Ощущение, что за ним кто-то присмотрел. Кто-то чужой.. Бывший враг. Он медленно повернул голову. Наполеон сидел за его рабочим столом. Серый свет зимнего утра сочился сквозь окна, и в этом призрачном освещении фигура Бонапарта казалась высеченной из камня. Он был поглощён бумагами, а перед ним возвышались две стопки. Одну - ту, что слева - он перебирал быстро, пробегал глазами, иногда коротко хмыкал, кривил губы в усмешке и откладывал в сторону. Вторую стопку, справа, он формировал медленнее. Некоторые документы он перечитывал дважды, на некоторых его взгляд задерживался, и тогда на лице появлялось задумчивое выражение - он словно примерял написанное на себя, оценивал, взвешивал. Александр смотрел на это с почти мистическим изумлением. Он должен был возмутиться. Кто позволил? Как он смеет касаться государственных бумаг? Но возмущение не приходило. Вместо него накатывала странная, пьянящая волна облегчения. Такой тяжёлой, невыносимо тяжёлой казалась корона последние годы, а сейчас, глядя, как Бонапарт, этот гений войны и управления, сосредоточенно сортирует его рутину, Александр вдруг почувствовал, как с плеч сваливается гора. Всего на миг. Но этого мига хватило, чтобы глаза защипало от непрошеной влаги. "Завтра, - подумал он, глядя в потолок, - завтра я разберу их сам. Но сейчас.. пусть" Его взгляд скользнул по столику рядом с диваном и зацепился за корешок. Книга была незнакомая, толстая, с потёртым переплётом, она лежала рядом со стопкой книг, которые Наполеон приносил с собой. Александр приподнялся на локте, пытаясь разглядеть название, и замер. Тома серая обложка. Золотое тиснение.. Он узнал бы этот том из тысячи - сам приказывал доставить его в дворцовую библиотеку год назад. "Российская грамматика с упражнениями для изучения языка" Рядом с ней лежала ещё одна — "Полный французско-российский словарь" - Это.. словарь? - выдохнул он, не в силах сдержать изумление. Наполеон поднял голову от бумаг, в его взгляде не было ни тени смущения или вины за то, что его застали за чужим столом, только спокойное внимание. - Вы проснулись, - констатировал он, откладывая перо, - Спите Вы тихо, Александр, как ребёнок, только лоб хмурите во сне. - Вы учите русский? - перебил его Александр, садясь на диване. Серая шаль сползла с плеч, но он придержал её рукой, не желая расставаться с теплом. Бонапарт чуть склонил голову, и тень улыбки тронула его губы. - Это Вас удивляет? Я живу в России, Ваши слуги говорят по-русски, Ваши бумаги написаны на русском, - он кивнул на стопки, - Эти, например, хотя должен заметить, стиль изложения у Ваших министров оставляет желать лучшего, много воды, мало смысла. - Но Вы.. Вы понимаете, что там написано? - Александр поднялся и подошёл к столу, он чувствовал себя странно - будто стоит на пороге открытия, которое перевернёт всё. - Понимаю, - просто ответил Наполеон, - Не всё, треть стопки слева - полная чушь, я отложил её для Вас, там просьбы, которые невозможно исполнить, или доносы, которые смешны. А справа.. - Он указал на аккуратную стопку, - Там толковые вещи, рапорт из провинции о неурожае - написан дельно, с цифрами, с предложениями, прошение купца - толковое, с выгодой для казны, военное донесение - его стоит прочесть внимательно, там не всё гладко с боеприпасами. Александр смотрел на него во все глаза. Бонапарт - читал русские рапорты. Бонапарт - сортировал его почту. Бонапарт - укрыл его своей шалью, пока он спал. - Зачем? - выдохнул он, и это слово, заданное когда-то в первую ночь, теперь обрело новый смысл. Наполеон откинулся на спинку кресла - Александрова кресла - и посмотрел на него снизу вверх. Взгляд был тяжёлым, но не враждебным. - Вы устали, - сказал он просто, - Вы носите эту корону так, будто она вам велика. А я.. - он развёл руками, - Я носил корону, которая жгла, Ваша хотя бы не жжёт, она просто давит и я подумал: если уж мы приговорены друг к другу, если уж Вы хотите видеть меня голым и острым, то пусть мой острый ум принесёт хоть какую-то пользу.. Тем более, что в военных вопросах я разбираюсь получше Ваших генералов, - он усмехнулся, но усмешка вышла незлой, - А русский.. Это вызов, когда ты завоевал пол-Европы, выучить язык страны, которая победила - это хоть какое-то развлечение. Александр молчал, переваривая, потом опустился в кресло напротив - то самое, в котором обычно сидел Наполеон. Между ними был только край стола. - Ты учишь мой язык, чтобы читать мои бумаги, - медленно проговорил он, переходя на "ты" сам того не заметив, - Ты сортируешь их, пока я сплю, ты укрыл меня.. - Вы замёрзли во сне, - пожал плечами Наполеон. - Вы дрожали, шаль была под рукой. - Но я Ваш тюремщик. - Вы и моё зеркало тоже, так мы договорились. Александр закрыл глаза и откинул голову на спинку кресла, тишина снова наполнила комнату, но теперь она была другой - не той, что убаюкивала, а живой, вибрирующей, полной невысказанных слов. - Прочтите мне что-нибудь, - попросил он, не открывая глаз, - Из той стопки, из хорошей. Наполеон помедлил секунду, потом взял верхний документ. Его голос, с сильным акцентом, медленно, по слогам, но с явным пониманием смысла, поплыл по кабинету: - "Его Императорскому Величеству... от купца первой гильдии Третьякова.. челобитная.. о разрешении поставить на Волге.. новую мануфактуру... полотняную.. с использованием английских станков.. что позволит увеличить доход казны на.." Александр слушал и впервые за многие годы ему показалось, что тяжесть короны стала чуточку легче. *** Год пролетел незаметно, как один долгий, тягучий сон. За окнами Зимнего дворца снова кружил снег, и Петербург готовился встречать новый, 1816 год. Александр сидел в своих покоях перед зеркалом, пока камердинер поправлял воротник мундира. Парадный ужин. Семья: мать, братья, сестра, жена.. Обычно он ненавидел эти сборища, но сегодня чувствовал особенную пустоту. - Государь, - камердинер кашлянул, - императрица Елизавета Алексеевна просила передать, что не совсем здорова и не сможет присутствовать на торжестве. Александр кивнул, не чувствуя разочарования. Их брак давно стал формальностью. - Также вдовствующая императрица.. - слуга запнулся, - Она просила передать, что не сядет за один стол с корсиканским чудовищем и великие князья поддерживают матушку. Вот оно. Александр закрыл глаза. Весь год он тайно, но настойчиво пытался приучить семью к мысли, что Бонапарт - гость, а не пленник, что его присутствие - не позор, а.. Он и сам не знал, что. Необходимость? Мать называла это безумием, братья - слабостью, жена просто молчала, опуская глаза. Внезапно в кабинете стало прохладно, Александр даже поёжился. - Значит, мы будем вдвоём, - тихо сказал Александр, отпуская слугу. Он стоял посреди комнаты, и внезапная мысль ударила, как молния. Год. Целый год рядом с Наполеоном, и он не прикоснулся.. ни к одной женщине. Ни к мимолётным любовницам, которых раньше хватало, чтобы заглушить тоску. Ни к жене, чья холодная красота когда-то волновала его, никого.. Он провёл рукой по лицу, пытаясь понять, когда это случилось. Когда его перестали волновать женские улыбки, нежные руки, шёлк платьев? И когда его взгляд начал искать в толпе другую фигуру - коренастую, с резкими движениями, с руками, которые когда-то держали полмира? - Нет, - прошептал он в пустоту, - Это невозможно. Это просто.. усталость. Дружба, привязанность пленника к тюремщику. Но где-то глубоко внутри, там, где он никогда не позволял себе смотреть, билась другая мысль. Для него Наполеон был не просто человеком, он был его тенью, его зеркалом, его тёмной половиной и та странная нежность, что просыпалась в груди, когда Бонапарт улыбался, читая удачный рапорт, или хмурился над картой, или просто сидел в кресле с книгой.. Это было отношением к самому себе, к той части души, которую Александр спрятал так глубоко, что забыл о её существовании. - Я схожу с ума, - решил он и, накинув мундир, направился в покои Бонапарта. Он не постучал, просто толкнул дверь и вошёл. В комнате было тепло и уютно, камин пылал, отбрасывая золотистые блики на стены, на корешки книг, на знакомую фигуру в кресле. Наполеон сидел, как всегда, с книгой в руках, но при звуке шагов поднял голову, и уголок его губ дрогнул - чуть заметно, но Александр научился читать эти микроскопические движения за год. - Добрый вечер, Александр, - голос Бонапарта звучал ровно, но в глазах мелькнуло удивление. Он явно не ждал гостя в такой час. - Добрый, - буркнул Александр и, не спрашивая разрешения, опустился в соседнее кресло. Повисла тишина. Наполеон какое-то время смотрел на него, потом перевёл взгляд на книгу, но Александр видел - тот не читает. Глаза Бонапарта застыли на одной строчке, пальцы, державшие книгу, чуть побелели от напряжения. Он чувствовал, что что-то не так. Он всегда чувствовал настроение Александра, этот дьявол, с его цепким умом полководца, умеющего читать по лицам. - Сегодня обещали снег, - тихо сказал Наполеон и, отложив книгу, потянулся к столику, а на нём стоял чайник - Бонапарт давно пристрастился к русскому чаю с мёдом, находя в нём странное утешение, он налил дымящуюся жидкость в фарфоровую чашку и протянул Александру. Тот кивнул, принимая чашку, пальцы на мгновение соприкоснулись - горячая кожа Бонапарта и ледяные пальцы Александра. Император отпил глоток, чувствуя, как тепло разливается внутри, но не согревает. Наполеон вздохнул. Он откинулся в кресле и просто.. смотрел. Смотрел, как огонь играет на бледном лице Александра, как тени прячутся в глубоких складках у губ, как глаза - эти прекрасные, печальные глаза кажутся тусклыми, словно кто-то вынул из них жизнь. И вдруг в груди Бонапарта что-то дрогнуло. Он не мог назвать это жалостью. Жалость была для слабых, для побеждённых. Он не жалел Александра, но он хотел понять. Хотел разобрать этого человека на части, как разбирал когда-то карты сражений, чтобы найти уязвимое место, точку опоры, но сейчас, глядя на осунувшееся лицо того, кто был его тюремщиком, его зеркалом, его единственным собеседневным собеседником, он чувствовал что-то острое, болезненное. Ему не нравилось видеть Александра грустным. - Где Ваша семья? - спросил Наполеон, нарушая тишину, - Я слышал, готовился парадный ужин. Александр криво усмехнулся в чашку. - Семья отказалась ужинать с корсиканским чудовищем. Он сказал это с такой горечью, словно речь шла не о Наполеоне, а о нём самом. - Ах вот как, - Наполеон не выказал обиды, он ждал этого, - И поэтому Вы здесь? Потому, что больше не с кем? - Я здесь, потому что.. - Александр запнулся. Потому, что не хочу быть ни с кем другим? Потому, что только рядом с тобой я могу дышать? Потому, что я сошёл с ума и полюбил своё отражение. - Потому, что здесь есть чай и камин, - закончил он безлико. Наполеон покачал головой. Он отставил свою чашку и подался вперёд, опираясь локтями о колени. - Вы лжёте, Александр, - вдруг сказал он смотря в глаза, - Вы плохо лжёте, в Тильзите Вы были другим, теперь Вас не узнать. Александр вздрогнул, словно от удара. - Тильзит был давно. - Вы изменились. - Наполеон говорил тихо, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду, - Вас что-то гложет, Вы хотите мне соврать, но не можете, почему? Вас что-то беспокоит я уверен.. Что-то внутри? Я вижу это каждый день, а сегодня Вы принесли это сюда, в мои покои, и сидите тут, пьёте мой чай и молчите, как будто я не заслуживаю правды. - Правды? - Александр резко поднял голову, глаза его вспыхнули, в них мелькнул гнев, боль, отчаяние, - Вы хотите правды, Бонапарт? Хорошо. Правда в том, что я не знаю, кто я. Правда в том, что год я смотрю на Вас и вижу себя - того, кем мог бы стать, если бы позволил себе быть сильным, жестоким, цельным. Правда в том, что моя семья презирает меня за то, что я приютил вас, а я.. - он осёкся, понимая, что зашёл слишком далеко. Наполеон молчал. В его глазах, отражавших пламя камина, что-то менялось. Напряжённое ожидание, почти надежда. - Что Вы что? - тихо спросил он. Александр отвернулся к камину. Пальцы, сжимавшие чашку, дрожали. - Я не был с женщиной год, - выдохнул он так тихо, что слова почти утонули в треске поленьев, - С тех пор как Вы здесь. Я не хочу их. Я хочу.. - он замолчал, не в силах произнести. Тишина повисла в комнате, густая, как мёд. Наполеон медленно выдохнул, он смотрел на профиль Александра - точеный, бледный, с опущенными ресницами, и вдруг понял то, что ускользало от него весь год. - Вы хотите покоя, - сказал он вдруг, - Не меня, не тела, а покоя, рядом со мной.. Вы его находите? Александр поднял на него глаза. В них стояли слёзы, которых он не позволял себе годами. - Да, - прошептал он, - И это безумие.. - Александр закрыл лицо, не в силах выдержать взгляд Наполеона. - Почему же безумие? - Потому, что так быть не должно.. Наполеон медленно поднялся. Подошёл к креслу Александра и, помедлив мгновение, опустился на корточки рядом, так что их лица оказались на одном уровне. Он протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся пальцами щеки русского императора, стирая сорвавшуюся слезу. - Тогда пусть будет безумие, - сказал он хрипло, - Мы оба безумны, Вы, искавший в зеркале ответы, я, выучивший язык врага, чтобы читать его мысли, мы заслужили право на одно безумное мгновение покоя. За окном повалил снег, крупные хлопья падали на тёмную Неву, на крыши Петербурга, на заснеженный сад, а в маленьком островке тепла, среди зимы и войны, двое мужчин смотрели друг на друга, и впервые между ними не было ни зеркала, ни стены, ни прошлого. Только настоящее. Только этот миг. - С новым годом, Александр, - прошептал Наполеон, присаживаясь обратно. - С новым годом, - ответил тот, и впервые за долгое время его губы тронула настоящая, тёплая улыбка. Через пару минут тишины Александр тихо нарушил её. - Наполеон, - сердце Александра заколотилось быстрее, тяжёлыми, гулкими ударами, отдающими в висках. Бонапарт поднял на него взгляд. В этом взгляде не было обычной настороженности или привычной иронии. Он был готов слушать - по-настоящему, всем своим существом. Александр смотрел в эти глаза и вдруг поймал себя на мысли, что они изменились. В Тильзите, девять лет назад, они горели адским пламенем - жгли, манили, обещали власть и требовали подчинения, тогда Александр чувствовал себя мотыльком у свечи. Сейчас огонь стал другим. Спокойным, глубоким, как тлеющие угли в камине. В них была сила, но не было агрессии. Было тепло, но не было жара. Бонапарт смотрел на него, и этот взгляд не требовал - он принимал. - Александр, я слушаю, - голос Наполеона вырвал его из оцепенения. Тишина затянулась, но Бонапарт не торопил, он просто ждал. Александр опустил взгляд, тело вдруг налилось свинцовой тяжестью, будто кто-то привязал к плечам гири, губа предательски дрогнула - он не смог этого скрыть. - Я должен буду оставить Вас, - выдохнул он, и каждое слово давалось с трудом, царапало горло, - Моя семья ждёт меня. Он ждал реакции. Ждал разочарования, гнева, хотя бы тени той бури, что бушевала когда-то в груди этого человека, но Наполеон лишь понимающе кивнул, и на его лице не дрогнул ни один мускул. - Конечно, - сказал он ровно, спокойно, даже с какой-то лёгкостью в голосе, - Не смею Вас задерживать. Эта лёгкость обожгла сильнее любой вспышки гнева. Александр смотрел на него и не верил своим ушам. Наполеон - тот самый Наполеон, что когда-то кричал на маршалов, топал ногами, метал громы и молнии, - сидел в кресле с чашкой чая и выглядел так, будто его совершенно не волнует, уйдёт Александр или останется. Он не встал. Не сделал шага следом. Не попытался удержать. Он просто сидел, и в этом спокойствии было что-то до ужаса правильное и одновременно неправильное. - Вы хотите, чтобы я ушёл? - вырвалось у Александра прежде, чем он успел подумать. Наполеон медленно наполнил свою чашку чаем, не глядя на него. Пар поднимался над фарфором, и на миг лицо Бонапарта скрылось за белой вуалью. - Нет, этого хотите Вы, - сказал он, и голос его звучал так, будто они обсуждали погоду, иолько лёгкое, едва уловимое напряжение в конце фразы выдавало, что разговор этот - далеко не праздный, - Или не хотите? Он поднял глаза и посмотрел на Александра в упор. Взгляд был спокойным, выжидающим, но за этим спокойствием чувствовалась сталь. Александр открыл рот и закрыл, он не знал, что ответить, слова Наполеона попали точно в цель, как пуля, выпущенная из укрытия. Император учил русский, это было очевидно, но он не просто учил - он научился им пользоваться, научился выбирать слова, которые бьют без промаха. "Или не хотите?" Тишина снова повисла в комнате, но теперь она была другой, не тёплой, убаюкивающей, как раньше, а напряжённой, звенящей, как тетива перед выстрелом. Наполеон сделал глоток чая, наблюдая за Александром поверх чашки. В его глазах плясали отблески камина, и в этом танце теней Александру почудилась усмешка, не злая, понимающая. - Знаете, - тихо заговорил Наполеон, ставя чашку на столик, - в Тильзите я думал, что Вы - загадка, которую я разгадаю за месяц, мне казалось, я вижу вас насквозь - слабый, мечтательный, ищущий опоры, - он помолчал, - Я ошибался. -.В чём? - хрипло спросил Александр. - Вы не слабый, Вы просто.. другой, Ваша сила не в том, чтобы кричать и приказывать, нет. Ваша сила - в этом. - Наполеон обвёл рукой пространство между ними, - В умении ждать. В умении сомневаться. В умении чувствовать. Я всю жизнь бежал от чувств, считал их помехой. А вы... - Что я? - Вы носите их в себе, как крест, и они не ломают вас, - Наполеон смотрел на него, и в этом взгляде не было ни жалости, ни превосходства, только уважение, - Вы пришли сюда не потому, что семья ждёт, Вы пришли сюда потому, что боитесь остаться. Александр вздрогнул, словно его ударили. - Я не.. - Боитесь, - перебил Наполеон мягко, но твёрдо, - Боитесь, что если останетесь здесь, то придётся признать что-то, чего Вы так долго избегали, я прав? Александр молчал. Пальцы, всё ещё сжимавшие пустую чашку, побелели, он смотрел в пол, не в силах поднять глаза. Наполеон поднялся. Медленно, осторожно, словно боясь спугнуть дикого зверя. Он подошёл к Александру и встал перед ним, заслоняя свет камина. - Александр, - сказал он тихо, - Посмотри на меня. Александр поднял голову. Глаза его блестели. - Вы хотите, чтобы я ушёл? - спросил он снова, но теперь этот вопрос звучал иначе. В нём не было вызова. Была мольба. Наполеон покачал головой. - Я никогда этого не хотел с той самой ночи, когда Вы пришли с коньяком и сказали про зеркало, я хочу, чтобы Вы остались, но я хочу, чтобы Вы остались не потому, что я прошу, а потому, что вы сами этого захотите. Он протянул руку и осторожно забрал пустую чашку из дрожащих пальцев Александра, поставил её на столик. - Ваша семья подождёт, - просто сказал он, - Они ждали вас всю жизнь. Подождут и ещё один вечер, а здесь.. здесь человек, который выучил Ваш проклятый язык, чтобы понимать, о чём Вы думаете, здесь человек, который укрывал Вас, пока Вы спали, здесь человек, которому не всё равно, уйдёте Вы или останетесь. Он сделал шаг назад, давая Александру пространство и снова опустился в своё кресло. - Решать Вам, - никуда не уйду, я и так в клетке, помните? - он усмехнулся одними уголками губ, - Но если Вы уйдёте сейчас, дверь всегда открыта. Завтра. Послезавтра. Через год. Я буду здесь. С книгами. С картами. С чаем. Александр смотрел на него и чувствовал, как что-то в груди разжимается, тот тяжёлый ком, что давил весь вечер, вдруг растаял, оставив после себя странную пустоту и лёгкость. - Вы действительно выучили русский ради меня? - спросил он тихо. - Ради себя, - честно ответил Наполеон, - Чтобы не сойти с ума в тишине, но оказалось, что в этой тишине теперь есть Вы. И это.. это меняет дело. За окном снег валил всё сильнее, нде-то вдали, в парадных залах дворца, уже накрывали столы, звякали бокалами, ждали императора, а здесь, в маленькой комнате с камином, было тепло и тихо, и время текло иначе. Александр медленно опустился обратно в кресло. - Я останусь, - сказал он, и слова эти прозвучали как признание в чём-то большем, чем просто решение не идти на ужин, - Ненадолго на чашку чая. Наполеон кивнул, скрывая улыбку в тени камина. Он снова потянулся к чайнику, наливая горячую жидкость в чашку Александра. - На чашку чая, - повторил он, протягивая фарфор, - И на ещё одну, и на разговор, и на тишину, у нас есть время, Александр, вся зима впереди. Александр принял чашку, и на этот раз его пальцы не дрожали. Он смотрел на Наполеона, на его спокойное лицо, на тёплый свет в глазах, и вдруг понял, что впервые за долгие годы ему не нужно ничего изображать. Не нужно быть императором, сыном, мужем. Можно быть просто собой. - Спасибо, я сказал он тихо. Наполеон чуть приподнял бровь. - За что? - За то, что не отпустили. Бонапарт улыбнулся - впервые за весь вечер настоящей, открытой улыбкой. - Я и не держал, - ответил он, - Ты сам остался. "Ты". Он сказал "ты", Александр заметил это, но не подал вида, только сердце пропустило удар. Они сидели в тишине, пили чай, смотрели на огонь. Снег падал за окном, заметая следы, стирая границы между прошлым и будущим. Где-то далеко, в парадных залах, семья Александра праздновала Новый год без него, а здесь, в маленькой комнате, двое мужчин встречали его вместе и это было правильно. *** Сознание возвращалось медленно, болезненными толчками. Сначала пришла боль: резкая, пульсирующая, она поселилась где-то в затылке и отдавала в виски с каждым ударом сердца. Александр поморщился, ещё не открывая глаз, и попытался вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя настолько разбитым. Потом пришло осознание - он лежит не на своей подушке. Запах, он чжой, но уже знакомый до боли запах - табак, бумага, лёгкий аромат одеколона и ещё что-то неуловимое, тёплое, что прочно ассоциировалось в его сознании с одним единственным человеком. Наполеон. Александр резко открыл глаза и тут же зажмурился - даже приглужённый зимний свет, сочившийся сквозь плотные шторы, резанул по зрачкам острой болью, голова отозвалась новым приступом пульсации. Он повернулся на бок. Медленно, осторожно, боясь спугнуть хрупкую надежду, в глубине души, где-то очень глубоко, он хотел увидеть это лицо. Спокойное, расслабленное сном, без привычной маски иронии и настороженности. Просто лицо человека, которому можно доверять. Рядом было пусто. Мало того - постель выглядела так, будто на этой половине вообще никто не спал, подушка лежала идеально ровно, одеяло не смято, простыня холодная и нетронутая, словно Наполеон вообще не ложился. Александр сел на кровати и замер, борясь с головокружением. Комната медленно поплыла перед глазами, и он упёрся ладонью в стену, чтобы не упасть обратно на подушку. Голова гудела, как церковный колокол после Пасхи. Ноги дрожали, когда он попытался встать, и ему пришлось ухватиться за спинку кровати, чтобы удержать равновесие. Боже, сколько же они выпили вчера? Память возвращалась обрывками, как разбитое зеркало. Чай. Разговор. Тишина. Потом он сам предложил... что? Коньяк? Да, точно коньяк, Наполеон же его любиь. Он сам пошёл к себе и принёс графин. Тот самый, из своих личных запасов. Наполеон поднял бровь, но ничего не сказал, только наполнил две рюмки. Дальше - провалы. Он помнил, как говорил. Говорил много, без остановки, выплёскивая то, что копилось годами. Как жаловался на мать, на её вечное недовольство, на братьев, которые смотрели на него с подозрением, на жену, которая давно стала чужой. Помнил, как Наполеон слушал. Молча, не перебивая, только иногда кивая или наливая ещё. А потом.. потом он, кажется, прижался головой к его плечу. Александр зажмурился от стыда. Господи, он прижимался к плечу Бонапарта и жаловался на жизнь, как обиженный ребёнок, что он ещё натворил? Плакал? Признавался в чём-то ужасном? Он заставил себя открыть глаза и оглядеть комнату. Одежда.. его мундир аккуратно висел на спинке стула. Кто-то снял его и повесил, пока он спал. Сапоги стояли ровно рядом. Даже часы лежали на столике. В камине догорали угли, но в комнате было тепло - кто-то подбрасывал дрова ночью. На столике у камина стояли два пустых графина и две рюмки и записка. Александр, пошатываясь, добрался до столика. Пальцы дрожали, когда он брал маленький листок бумаги. Почерк был твёрдым, чётким, военным - Наполеон всегда писал разборчиво, даже по-русски, хотя буквы выходили немного корявыми. "Не ищите меня, я в библиотеке. Вы спали как убитый и я решил не будить Вас. Ваша семья прислала троих слуг искать Вас ночью, сказал, что Вы уже уснули за разговором и я не решился тревожить. Они быстро ушли, завтрак на столе у камина под салфеткой. Голова будет болеть - пейте рассол, его достаточно в кувшине. Наполеон" Александр перечитал записку дважды, потом в третий раз. Аккуратные буквы, деловитый тон, и эта забота.. "Пейте рассол" - откуда он знает про рассол? Кто ему сказал? Или просто догадался? Он обернулся и действительно увидел на низком столике у камина накрытую салфеткой тарелку и небольшой кувшин, а рядом стакан. Александр опустился в кресло - то самое, в котором сидел вчера - и уставился на завтрак, простая еда. Яйца, поджаренный хлеб, немного ветчины и кувшин с мутноватой жидкостью. Рассол. Он налил себе стакан, выпил залпом, поморщился и почувствовал, как внутри разливается спасительное тепло. Голова немного отпустила. Мысли путались. Наполеон не спал с ним в одной постели.. Наполеон ушёл в библиотеку посреди ночи или утром? Но перед этим разогнал слуг, накрыл завтрак, оставил записку, позаботился о рассоле. Он вёл себя как.. как кто? Александр не находил слова. Как друг? Как сиделка? Как.. нет, он боялся додумывать. Он посмотрел на кровать, на свою половину - смятую, сбившуюся, где он в одиночестве провёл ночь в чужой постели.. И вдруг поймал себя на мысли, что ему обидно. Глупо, по-детски обидно, что Наполеона не было рядом, что он не проснулся и не увидел это спокойное, спящее лицо. - Господи, - прошептал Александр, закрывая лицо руками, - Что со мной происходит? Он сидел так долго, пока головная боль не отступила окончательно, потом заставил себя съесть яйцо, кусок хлеба и выпить ещё стакан рассола. Надо было идти. В свои покои, переодеться. Встретить день. Увидеть семью, которая, наверное, уже сходит с ума от его ночного отсутствия. Но вместо этого он снова посмотрел на записку. "Я в библиотеке" Дворцовая библиотека была огромной, три зала, тысячи томов, десятки укромных уголков, но Александр вдруг понял, что знает, где искать, но не головой - сердцем. Он оделся, насколько позволяло похмелье, пригладил волосы рукой, пытаясь увидеть себя в зеркале и вышел из комнаты. Слуги во дворце уже проснулись, мышиная возня началась, но Александр двигался тенями, никем не замеченный, пока не добрался до библиотеки. Он нашёл Наполеона в самом дальнем углу, у окна, выходящего в замёрзший сад. Бонапарт сидел в глубоком кресле с книгой в руках, но не читал - смотрел на снег за окном. На коленях у него лежал плед, рядом на столике дымилась чашка, казалось, Бонапарт уже не мог без чая. Услышав шаги, он обернулся. Взгляд скользнул по Александру, отмечая помятый вид, синяки под глазами, взлохмаченные волосы и вдруг уголок его губ дрогнул в той самой, знакомой усмешке. - Живой, - констатировал Наполеон, улыбаясь, - Рассол помог? Александр остановился в двух шагах, не зная, что сказать. - Помог, - выдавил он, - Спасибо. - Не за что, - Наполеон отложил книгу, - Прошу, - он указал рукой на свободный стул, - Только не вздумайте падать в кресло резко - голова отзовётся, я то знаю. Александр послушно опустился в соседнее кресло, осторожно, стараясь не делать резких движений. - Почему Вы ушли? - спросил он тихо. Наполеон посмотрел на него долгим, внимательным взглядом и на ломанном русском ответил: - Потому, что ты напился и стал говорить вещи, которые утром мог бы пожалеть, - ответил он спокойно, - И потому, что я не хотел, чтобы ты проснулся и испугался. - Испугался? - Александр нахмурился, впервые Наполеон говорил на русском. — Того, что могло случиться, если бы я остался, - Наполеон говорил ровно, без намёка на смущение, - Ты был пьян, я был трезв, а яне пользуюсь такими преимуществами, Александр, никогда. Александр смотрел на него и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Этот человек, которого он держал в клетке, которого вся Европа считала чудовищем, вёл себя благороднее, чем все его придворные вместе взятые. - Я много говорил? - спросил он хрипло. - Достаточно, - Наполеон чуть улыбнулся, снова заговорив на французском, - Но ничего такого, чего бы я не знал или не догадывался, Вы очень одиноки, Александр и очень устали.. И Вы боишься признаться себе в том, что тянет Вас сюда, в эту комнату, к этому креслу, к этому.. - Он запнулся, подбирая слово, - К этому человеку, - он указал на себя. Александр молчал, сердце колотилось где-то в горле, перед глазами поплыл пол. - Я ничего не скажу, - продолжил Наполеон тихо, - Никому, даже своему отражению в зеркале, но и не буду делать вид, что понимаю больше, чем понимаю на самом деле... - он чуть помедлил, будто выбирая, стоил ли говорить, - И если Вам нужно будет место, где можно отдохнуть, мои покои - теперь и Ваши покои тоже. Он протянул руку и накрыл ладонь Александра, лежащую на подлокотнике, тёплая, сухая, сильная рука, с небольшим храмом. - Идите, - сказал Наполеон, - Идите к семье, делай вид, что ничего не было, а когда устанете притворяться - приходите ко мне в любое время. Александр сглотнул ком в горле, кивнул. Поднялся, стараясь не шататься. В голове крутились разные мысли.. Что он такого сказал Наполеону, что тот так заговорил? У двери он не выдержал и обернулся, Наполеон снова смотрел в окно, на падающий снег. Спокойный, невозмутимый, твёрдый словно скала. - Наполеон, - позвал Александр. Тот обернулся. - Я приду, сегодня вечером. Улыбка тронула губы Бонапарта - тёплая, будто настоящая. - Я буду ждать Вас, Александр. Александр кивнул. Дверь закрылась и Наполеон снова остался наелине с собой.