Белым по красному

Под ногами хрустел мерзлый снег, смешавшийся с грязью. Серое небо тяжело нависало. Холодный ветер дул в лицо, заставляя глаза слезиться. Леопольд шёл по улицам Города, который казался вымершим. Даже его природная жизнерадостность не помогала, и чем дальше он уходил, тем больше становилось не по себе. Путь, и так не близкий, из-за липкого страха казался ещё дольше. Леопольд шёл несколько медленнее обычного и то и дело вздрагивал. Больше всего хотелось повернуть домой, но Леопольд понимал, что не может не выполнить просьбу. Он нащупал в кармане записку, словно желая убедиться, что она ещё там, и свернул в сторону Малопровальной улицы, осматриваясь по сторонам и надеясь увидеть в Городе признаки какой-то если не радости, то хотя бы просто жизни. Это затишье вызывало слишком сильную тревогу. Самое ужасное было то, что эта тревога не была беспочвенной. Малопровальная улица шла вниз по склону. По обе её стороны тяжело возвышались дома. Леопольд шёл вдоль них, сжимая в кармане записку, и инстинктивно ускорился, понимая, что уже почти у цели. Ещё чуть-чуть, и хотя бы двоим станет немного легче посреди этого ужаса. Подумав об этом, Леопольд даже улыбнулся, сбрасывая страх, мучавший его всю дорогу. Он подошёл к нужному дому и поднял взгляд на окна. Тут же улыбка сошла с его лица, а сердце снова тревожно сжалось. Некоторые окна были выбиты и смотрели на пустынную улицу зловещими чёрными дырами. Леопольд замер, всматриваясь туда и не решаясь даже пошевелиться. Рука дрогнула и он судорожно сжал записку, комкая её. Что же тут произошло... Конечно, последствия стрельбы на улицах были очевидны и предсказуемы, но увидеть это своими глазами, да ещё и там, где жили те, с кем он должен был встретиться, Леопольд никак не ожидал. Вытаращенными глазами он смотрел на дом, не решаясь войти и словно ожидая, что ответ выяснится сам собой. — Вот так оно и есть, — раздался тихий голос через некоторое время. Леопольд дёрнулся и повернулся, по привычке наклоняя голову. Перед ним стояла пожилая женщина. Она прятала руки в муфту и опечаленно качала головой. — Простите? — только и смог спросить Леопольд и почувствовал, что голос у него начинает дрожать, — это... Давно? — Третьего дня, — ответила женщина и выпростав руку из муфты, перекрестилась, — слава богу, многие уцелели, конечно... Но Марии Францевне с дочерью царствие небесное. Леопольд нервно сглотнул. Едва ли в этом доме могла жить ещё одна Мария Францевна. Внутри всё задрожало, болезненно сжимаясь. Глаза даже обожгло слезами. Как же так? — С дочерью... Ириной? — попробовал уточнить он, хоть и понимал, что скорее всего, ошибки быть не может. — С Ириной, — подтвердила женщина, тяжело вздохнув, — упокой Господь их души. А вы, собственно, к ним и направлялись? Сочувствую... Вот так оно и бывает. Она снова перекрестилась и побрела к парадной. Леопольд ещё несколько минут стоял посреди пустой улицы. В висках стучало. Его снова охватил ужас, но теперь не перед тем, что ещё могло случиться, а перед тем, что уже произошло. Кроме того, он задавался вопросом, как теперь сказать о случившемся. При мысли о том, каково будет Феликсу Феликсовичу, его затрясло ещё сильнее. Но сказать было необходимо, и никто, кроме него, не мог этого сделать. Значит, нужно было взять себя в руки. Сквозь сон послышались голоса. Сначала они были невнятными, и разобрать слова не получалось. Потом Феликс услышал всхлип и открыл глаза. В комнате никого не было. Голоса, очевидно, доносились из-за двери, но теперь они смолкли. Неясное пугающее предчувствие охватило Феликса, и он стиснул зубы, пытаясь подняться. В голове немедленно отдалось, и комната качнулась перед глазами, но он ухватился за спинку кровати, медленно садясь. Пришлось выждать около минуты, чтобы дыхание успокоилось и можно было продолжить попытки встать на ноги. Это удалось не сразу, и Феликс тут же оперся на стену, чтобы не упасть, потому что ноги дрожали от слабости, и пол, казалось, качался под ними. — Как же теперь? — услышал он голос Людвики. Судя по всему, она плакала, — это ужасно! Так быть не должно, матка боска... — Не должно, — эхом отозвался Леопольд, и в его голосе уже не было детской жизнерадостности, а только тихий страх. Предчувствие чего-то плохого усилилось, отзываясь головокружением и болью. Феликс с трудом сделал несколько шагов к двери и приоткрыл её. Как сквозь мутное стекло, он смог различить силуэты Людвики и Леопольда. Она сжимала его руки в своих, нервным жестом запрокинув голову. Он стоял, растерянно понурившись. — Я пришёл туда, а там стёкла побиты... Стрельба была, как я понял, —проговорил Леопольд севшим голосом, — понимаешь, я до последнего надеялся, что никто не пострадал. А там была женщина... Она сказала, что обеих уже нет. От услышанного перехватило дыхание да так, что горло сдавило спазмом. Сердце заколотилось до боли. Феликс вцепился в ручку двери с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Может быть, он неправильно понял... В это хотелось верить. И в то же время, всё было предельно ясно. — Ужасно, — повторила Людвика. — Люся... Прости, я не знаю, как ему сказать. Я, наверное, трус, — вздохнул Леопольд удурчённо, словно был виноват в том, что случилось. — Полдек, мы должны быть сильными, — как можно твёрже ответила Людвика, — сейчас это необходимо. Я сама расскажу, но ты подумай... Если нам так тяжело, каково ему будет? Бедный Феликс Феликсович! Теперь не оставалось никаких сомнений. Осознание того, что матери и сестры больше нет, оглушило, словно ударив по голове чем-то тяжёлым с такой силой, что опора немедленно ушла из-под ног, и перед глазами повисла темнота. Приходить в себя не хотелось. Здесь, в темноте и тишине, не было ни страха, ни боли. Но спустя несколько мгновений - по крайней мере, ему самому казалось, что прошло совсем немного времени — холодные прикосновения всё-таки заставили очнуться. Феликс слабо приоткрыл глаза и увидел всё ту же комнату. Над ним склонилась Людвика, и он почувствовал, что она провела рукой по его голове. — Вам снова хуже, — заметила она со вздохом, — вы всё услышали... Я понимаю, это ужасно, но я вас очень прошу... Держитесь, пожалуйста. Если бы я могла чем-то помочь... Феликс не знал, что на это ответить. Говорить просто не получалось. К чему это вообще, если всё уже случилось и он ничего не смог сделать? Да и даже если бы был в этот момент рядом, вряд ли бы смог защитить. При мысли об этом стало почти физически больно. Он тяжело дышал, стиснув зубы и зажмурившись до цветных пятен. Хотелось кричать, но даже на это сил не осталось. — Я смочу тряпку, — предупредила Людвика, и Феликс понял, что не хочет оставаться один. Сейчас даже на стыд сил не осталось. — Не уходите, — пробормотал он, — пожалуйста. Людвика снова коснулась его лба. Ладони у неё были совсем ледяные. Это немного облегчало боль физическую, хоть и не могло заглушить бушевавшее горе. — Хорошо, не уйду, — тихо сказала она, не убирая руку, — если вам так легче... Я буду здесь. Феликс тихо выдохнул, пытаясь успокоиться и если не уснуть, то хотя бы освободиться от болезненного напряжения. Проваливаясь в забытье, он ещё некоторое время слышал голос Людвики. Она пела такую же печальную песню, как и в первые дни его болезни, и почему-то несмотря на тоску, сквозившую в её голосе, становилось немного спокойнее. — Ходят люди, Ой да ходят люди с топорами, Ходят люди с топорами, Ой да не за си... Н е за синими горами. Ой беда, беда...