Белым по красному

Через полузакрытые шторы в комнату пробивался тусклый свет. Можно было увидеть в окно, как едва заметный, очень бледный солнечный луч пробивается через тяжёлую тучу и скользит по заснеженным поверхностям, тут же, словно устав, тускнея и растворяясь в общей серости. Как только поправляющийся, очень слабый больной. Как чувствовал себя Феликс все эти недели. И тем не менее, этот луч солнца был и казался проблеском чего-то радостного среди сгущающегося мрака. Людвика, замершая у окна в задумчивости, улыбнулась уголком губ. — Солнце почти незаметное, и всё равно есть. Пытается светить. Удивительно, как это сейчас похоже на нас. Феликс, поняв, что она имеет в виду, подошёл и встал рядом. Людвика уже почти привычным движением слегка склонила голову набок, прислонившись к его плечу. С минуту он молчал, смотря на пустую улицу, на снег, который местами казался сероватым, и на тёмные окна дома напротив. — Ничего удивительного. Ты... Светишь, — заметил он, с трудом подбирая слова. Привыкший в основном отдавать приказы и немногословно, но чётко решать трудные ситуации, говорить что-то ласковое он попросту не умел, и теперь всякий раз подолгу собирался с мыслями и почти терялся от смущения. — И ты тоже светишь. Об этом я и говорю, — ответила Людвика, переплетая его пальцы со своими. Свободную руку Феликс положил на её плечо и несколько секунд не двигал, но потом задумчиво провел ладонью по рыжеватым косам. Людвика согласно подставила голову так, чтобы ему было удобнее, и доверчиво прикрыла глаза, всё ещё гладя его руку. Это производило на Феликса почти колдовское воздействие. Он снова погладил её косы и медленно, не без труда наклонился, ткнувшись лбом в её макушку. — Люся... Ты совсем как искра, — выдохнул он. Людвика ничего не ответила, но хотя Феликс не видел теперь её лица, он догадывался, что она снова улыбнулась. От одной мысли об этом внутри поднялась новая волна нежности. Он переместил руку ниже, сначала гладя по спине, а потом коснувшись и талии, и опустился на край кровати, бережно усадив Людвику рядом с собой. Людвика подняла голову, вопросительно смотря на него. — Устал? — спросила она и тут же её тёмные глаза наполнились грустью. — Нет, нисколько, — поспешил Феликс успокоить её, и полюбившимся жестом покрыл поцелуями её пальцы до самых кончиков. Мягко высвободив руку, Людвика погладила его по щеке, а потом по шее. — Какая ты всегда холодная. Ты мёгзнешь? — с беспокойством спросил Феликс, тут же чуть сжав объятия, но так, чтобы это не показалось непристойным. — Нет. Это всегда так. Ещё с детства, — ответила Людвика, не отстраняясь. Наоборот, она обеими руками обняла его за плечи, но тут же замерла. Феликс наклонил голову и в шутливом жесте соприкоснулся своим лбом с её. Они снова молчали, сидя неподвижно и только смотря друг другу в глаза. Оба не решались ни на что большее. Наконец, Людвика, чуть отстранившись, но всё же не размыкая объятий, спросила очень тихо и серьёзно: — Фелек... А дальше — что? Феликс задумчиво нахмурился, но тоже не разжал рук, наоборот, словно пытаясь таким образом показать, что он всё ещё рядом и никуда не денется. Хотя и он не представлял, что им делать дальше, когда всё так неустойчиво. — Одно могу сказать. Я тебя тепегь не оставлю. Если, конечно, ты сама этого хочешь. И когда я снова пойду биться... — Не пойдёшь, — отрезала Людвика, — я тебя теперь сама не пущу. Или пойду вместе с тобой. — Со мной? Куда, на войну? — спросил Феликс без тени улыбки, хотя в глубине души такая отчаянность даже показалась до смешного трогательной. — Если нужно будет, то и на войну. Феликс взял её руки в свои, крепко сжимая. — Что ты... Находясь в безопасности, ты сможешь сделать гогаздо больше, чтобы всё это поскогее закончилось. А я обеспечу тебе эту безопасность. Хорошо было бы тебе уехать отсюда. — Только с тобой, — твёрдо сказала Людвика, — в конце концов, ты ещё не оправился после болезни, и тебе точно не следовало бы возвращаться на поле боя. Феликс медленно поднялся и снова подошёл к окну. Было больно это признать, но Людвика была права. Эта битва уже проиграна, и едва ли он сможет что-то ещё сделать, не подставив под риск других, тех, за которых будет чувствовать ответственность. Феликс не привык терпеть такие поражения, но теперь факт оставался фактом. Он почти с ненавистью посмотрел на прислоненную к стене трость и сжал кулак. Людвика тоже поднялась и встала рядом, молча гладя его по плечу. Феликс устало посмотрел на неё. Нет, его война будет продолжаться. Только теперь совсем по-другому. Он тяжело выдохнул, делая шаг ближе к Людвике. — Ты в самом деле этого хочешь? — спросил он. — Фелек, если бы я этого не хотела, ты бы узнал об этом первым, — ответила она очень серьёзно. — Тогда мы уедем. И обещаю, я тебя не оставлю, — сказал Феликс, снова сжав её руку. Людвика ответила на это, накрывая его ладонь своей. — А я обещаю, что все трудности мы пройдём вместе. И тогда будет намного проще. Дверь в комнату была закрыта не до конца. Но Феликс всё равно постучал, как того требовали приличия. Разговор предстоял серьёзный. Он видел, как Леопольд поднял голову от разложенных на столе листов бумаги и книг и растерянно обернулся. — Да? Войдите, — отозвался он несколько удивлённо. Феликс переступил порог, входя в комнату. Леопольд поднялся со своего места, не закрывая толстой книги, так что Феликс мельком увидел подробное изображение какого-то растения на всю страницу. — Феликс Феликсович? Вы... Садитесь, — предложил Леопольд, — извините, я тут с учёбой. Бросать не следует, стараюсь хотя бы не забывать старое. — Я помешал? Пгостите. — Нет, что вы... Нисколько, — Леопольд подошёл ближе, — хотите посмотреть? — Не откажусь, — ответил Феликс. Леопольд тут же переменился в лице, просияв. От возможности поговорить о любимом деле глаза у него заблестели, и даже руки слегка дрожали, когда он разворачивал большой лист бумаги с перерисованным, судя по всему, из книги, строением всё того же растения. — Это гинкго biloba, или двулопастный. Дерево совершенно уникальное хотя бы тем, какое оно древнее! Их раньше было очень много разновидностей. Были adiantoides, cranei, digitata, и много других, а до наших времён сохранился только этот вид. И знаете, при виде него сразу становится ясно, какое оно древнее. У него ствол может достигать шести аршинов, а то и больше! И между прочим, несмотря на то, что это единственный сохранившийся вид гинкго, у него ещё есть несколько сортов, которые тоже друг от друга отличаются. У них форма кроны разная. Вот здесь видите, какие листья? У сорта fastigiata blagon совсем другие. Это французский сорт. Рассказывая о гинкго, Леопольд, кажется, забыл обо всём на свете. От его обычной задумчивой медлительности не осталось и следа, но в то же время, он словно был где-то не здесь. Феликс старался вникнуть в его монолог, несмотря на то, что ботаникой никогда не интересовался, а если и интересовался, то явно не до такой степени. Леопольд, наконец, перевёл дыхание, словно возвращаясь на землю, и посмотрел на Феликса горящими глазами. — Извините, я, наверное, говорю слишком много и запутанно... Но растения — это, на самом деле, совершенно удивительный мир, и мне хочется всех с ним познакомить. А Люсе я и так почти каждый день что-то рассказываю. — Ничего, я всё понимаю, — ответил Феликс, незаметно улыбнувшись, — спасибо, что гассказали. В конце концов, для вас это важно. — Это вам спасибо, что слушаете! Только вы, наверное, сами хотели о чём-то поговорить? Или...? — Да, — ответил Феликс, мысленно выдохнул с облегчением. Напоминать самому было бы невежливо, так что было хорошо, что Леопольд спросил об этом. Феликс крепче сжал трость, выпрямляясь, несмотря на то, что от долгого стояния в ноге начинало отдаваться болью. Удивительно, но после такого непринужденного и вдохновленного монолога Леопольда стало намного легче собраться с мыслями, и предстоящий разговор уже не так волновал. — Собственно... Господин Хавгановский, — начал Феликс, чем вызвал у Леопольда мгновенно отразившееся на лице недоумение, — мы с вами так и не имели возможности обсудить то, что пгоизошло в последние дни. Тогда как я, конечно, должен был сгазу сказать вам, что мои намегения абсолютно искгенни и сегьёзны. Я говогю вам это сейчас. Я понимаю, как вы, должно быть, тгевожитесь за сестгу. Феликс вздохнул и помрачнел. Леопольд кивнул, осознавая причину, но нужных слов сочувствия подобрать не смог. — Да, собственно, — справившись с этой болезненной вспышкой, продолжил Феликс, — когда это случилось, Людвика, можно сказать, спасла меня. Не только тело, но и душу, если можно так выгазиться. И я погажаюсь, сколько в человеке может быть света и силы даже сейчас, когда всё гушится. И вдвойне удивительно, что после всего я смог почувствовать... Да ещё и так сильно. Это тоже говогит о том, какая она невегоятная. — Вы её любите, — то ли уточнил, то ли подытожил Леопольд. — Да. — А она любит вас. Я это вижу. Знаете, я сначала испугался. За неё. Думаю, вы понимаете... Мы же с детства не разлучаемся, а теперь ведь у нас вовсе никого кроме друг друга не осталось. Но, Феликс Феликсович... Если ей с вами хорошо, то пусть так и будет. Я вам верю. Он протянул руку, и Феликс, не раздумывая, пожал её, сдержанно улыбаясь. — Спасибо вам, Леопольд Собиславович. Пгавда, спасибо. Это очень важно. — Будьте мне братом, — ответил тот. Это прозвучало немного по-книжному, но очень искренне. Так, что Феликс понял: это может значить только то, что он окончательно принят.