Белым по красному

В поверхности зеркала отражалась полутемная комната. Ощущение от этого было жутковатым, тем более, что стояла полная тишина. Её не смогли нарушить даже шаги в сторону трюмо, словно нависающего над всем пространством. Людвика приблизилась туда и судорожным движением вытащила заколки, позволяя двум косам свободно упасть на плечи. Созревшее решение мучало её и пугало, хотя, казалось бы, это должно было стать наименьшей потерей за последнее время. Да и к тому же, это было необходимо ради безопасности. Теперь, когда им предстояла долгая дорога в переполненном поезде, это было более чем здраво. Людвика понимала это и всё равно, когда её пальцы коснулись холодного металла ножниц, то внутри всё болезненно сжалось, и даже глаза стали наполняться слезами. Хотя Людвике было стыдно признаться в этом даже самой себе, её не оставлял совсем девичий страх показаться некрасивой, но дело было не только в этом. А ещё в том, что то, что она теперь делала, было напрямую связано с разрывом с прежней жизнью. И пусть она не сомневалась, что с Феликсом они смогут преодолеть все ждущие их беды, оставлять прошлое было страшно и больно. Острые лезвия вгрызлись в косу. Людвика зажмурилась, надавливая как можно сильнее, и в конце концов почувствовала непривычную лёгкость. Проделав то же самое и с другой стороны, она словно опомнилась и перевела дыхание, смотря на зажатые в кулаке косы, напоминающие двух мёртвых змей. Несколько секунд потребовалось, чтобы собраться с духом и поднять глаза на зеркало. Бледное лицо теперь резко стало казаться взрослее, хотя в глазах всё ещё считался почти детский испуг перед сделанным. Волосы теперь едва доходили до подбородка. Их следовало ещё привести в порядок, как минимум, чтобы они не торчали так во все стороны. "Вот и всё", — подумала Людвика, принимаясь расчёсываться. Она вспомнила, как только приехав в Город ученицей второго класса, она шла в гимназию как на плаху, потому что после перенесённой незадолго до этого болезни длина у неё была почти такая же, как теперь, и она не знала, как отнесутся к ней из-за этого новые одноклассницы. Осознание того, что ей уже второй раз пришлось отрезать волосы прежде чем покинуть дом, даже вызвало горькую усмешку. Всё так же крепко сжимая в ладони отрезанные косы, Людвика вышла из комнаты и огляделась, боясь, что её увидят сразу. Конечно, так или иначе её должны были увидеть, но сейчас эта мысль вгоняла почти в страх и в какой-то нелепый стыд. — Люся? Вздрогнув от неожиданности, Людвика инстинктивно спрятала руку за спину, будто это могло что-то скрыть, и подняла глаза. Увидев Феликса, она почувствовала, как лицо у неё начинает гореть. — Это было нужно... Ты ведь знаешь, что сейчас в поездах, — почти виновато проговорила Людвика и даже попятилась назад. Феликс подошёл к ней и положил одну руку на плечо в успокаивающем жесте, второй проводя по отрезанным кончикам. — Пгавильно, — заметил он, — я сам хотел посоветовать. Для спокойствия. Когда они вошли в столовую, Полдек кинул взгляд на сестру, но ничего не сказал, только приподнял белёсые брови и кивнул. Людвика пожала плечами. Тем лучше, не придётся ещё раз объяснять. Должно быть, он и сам всё понял. А лишний раз говорить о причине значило затронуть тему неизбежной разлуки, которая причиняла боль им обоим. Полдек наотрез отказался уезжать. Когда несколько дней назад Феликс и Людвика предложили ему это, он почти яростно замотал головой. — Кто-то должен остаться, — так сказал он тогда, — я хочу, чтобы наш дом был сейчас вроде маяка для тех, кому это нужно. Ни на какие уговоры он не поддался. Людвика и представить себе не могла, что мягкий Полдек, всю жизнь соглашавшийся с другими, может так стоять на своём. И тем не менее, было видно, что ему больно от факта расставания едва не сильнее, чем ей. Ещё бы, ведь он оставался один. Теперь же Полдек выставил на стол бутылку с желтоватой жидкостью и грустно улыбнулся. — Давайте попрощаемся, что ли, — вздохнул он, — я на кухне нашёл. Ещё должна быть хорошая. — Ты не передумал? — осторожно спросила Людвика, подходя к брату. — Нет, — отрезал Полдек, нахмурившись. Людвика почувствовала, как глаза снова обжигает слезами, но сдержалась, только грустно посмотрела в ответ. Полдек обнял её за плечи. — Люська, ну ты не реви только! Если будем думать, что расстаёмся навеки, то никаких слёз не хватит. А так ты лучше думай о том, что вам, если что, будет, куда вернуться. Людвика обняла его в ответ, уткнувшись в плечо. Не плакать уже не получалось. Полдек погладил её по спине. — Встретимся ещё... Обязательно, — пообещал он, но уже не так уверенно, потому что и у него голос начинал дрожать. — А говоришь, не реветь, — заметила Людвика, не поднимая головы. — Ну, если тебе так хочется... Я за компанию, — отозвался Полдек, силясь улыбнуться сквозь слёзы. Это снова напомнило детство и то, как бывало, придя каждый из своей гимназии, Люся и Полдек подолгу сидели вдвоём в комнате, уткнувшись друг в друга, и сквозь слёзы делились обидами на все перенесённые несправедливости, которых порой было немало. И пусть теперь причина слёз была куда серьёзнее и страшнее всех тех детских обид, вместе взятых, тогдашние объятия были не менее искренними, чем нынешние. — Я напишу, — пообещала, наконец, Людвика, не разжимая рук. — Могла бы и не говорить. Я знаю, что напишешь. Полдек отстранился первым. Руки у него ещё подрагивали, пока он разливал настойку по рюмкам. Резные стрелки больших вокзальных часов показывали четверть пятого. До рассвета было ещё долго, небо ещё даже не начинало бледнеть. Поезд должен был отойти только через час, но следовало прибыть заблаговременно, потому что уезжающих сейчас вообще было какое-то огромное количество, да и порядок в расписании оставлял желать лучшего. — Ты не замёгзла? — заботливо спросил Феликс. — Нет, — соврала Людвика, хотя зимняя ночь, разумеется, делала своё дело. Тем более, от усталости и сонливости холод чувствовался ещё сильнее. Они медленно пошли через просторный зал. Людей кругом было очень много, все они переговаривались, и обрывки разговоров смешивались в единый гул, кажущийся даже слишком громким. Мерный стук трости Феликса по полу врезался в этот гул, словно метроном. И совсем неожиданно для Людвики было услышать в этом шуме полный удивления вопрос: — Люся Хаврановская... Это вы? Людвика остановилась и обернулась. К ней обращалась высокая молодая женщина с собранными наверх рыжими волосами. Она стояла под руку с темноволосым господином, который недоумевающе проследил за её взглядом. Что-то в её лице показалось знакомым, но Людвика не могла понять, что. Женщина с лёгкой улыбкой кивнула своему спутнику и подошла к Людвике. — В самом деле... Я вас прекрасно помню. В гимназии вы всё время бегали на половину старших, вместе с Понтаковской... Услышав это, Людвика замерла. Теперь она узнала её, хотя последний раз видела, действительно, ещё в школе — такой же гимназисткой, только на несколько лет старше, и потому ощущавшейся, как минимум, небесным созданием. — Вы... — только и смогла ответить Людвика. Они заключили друг друга в объятия. В гимназии это показалось бы немыслимым. Но сейчас все границы были стёрты. Не было старших и младших. Были две женщины, каждая со своей болью и со своей любовью, которую больше всего на свете хотелось сохранить среди общего хаоса. — Как я рада, — наконец, сказала Людвика, — что же, вы тоже уезжаете? — Да. У нас есть десять минут, — отозвался темноволосый незнакомец, но тут его взгляд зацепился за Феликса и глаза округлились, — виноват... Господин Най-Турс? Феликс медленно повернулся. Его лицо оставалось невозмутимым. — Да, — коротко ответил он, — добгое утго. — Най-Турс? — эхом повторила женщина, — я столько слышала! Но я, признаться, думала, что вы... Что вас... Феликс пожал плечами и едва заметно усмехнулся. — Не в этот газ, — ответил он. — Так это же замечательно! — не выдержал незнакомец, — "смерть, где твоё жало?"... Значит, ещё будет надежда? — Я даже не знаю, если пгавильно вас понял, — ответил Феликс всё так же спокойно, однако сжал ручку трости с такой силой, что у него побелели костяшки пальцев, — я уезжаю. И можете считать, что убегаю. Людвика подошла к нему и встала рядом. Феликс только коротко посмотрел на неё, но по этой переглядке собеседник, вероятно, понял всё. Он любовно взял под руку свою спутницу и улыбнулся, хотя глаза оставались серьёзными. — В таком случае, и я убегаю. Но не думаю, что есть что-то плохое в желании жить мирно. В конце концов, мы не просто уезжаем, а обеспечиваем таким образом безопасность тех, кто нам дорог. — Ваша пгавда, — ответил Феликс, — навегное, сейчас это действительно лучшее, что мы можем сделать.