Дифференциальный диагноз: Ненависть

      Боль — это не сигнал, это шум. Белый шум вселенной, которая хочет, чтобы ты лёг и сдох.       Я не ложусь. Из принципа.

***

      Дождь барабанил по подоконнику с монотонностью метронома, отсчитывающего время до конца смены. Наруто смотрел на капли, стекающие по стеклу, и думал о том, что в этом городе дождь никогда не заканчивается. Он просто берёт паузу, чтобы набраться сил и снова обрушиться на головы прохожих, забывших зонты.       Нога гудела тупой, знакомой болью — от бедра до щиколотки, словно по нервам пропустили слабый электрический ток и забыли выключить. Наруто потянулся к ящику стола, выудил пузырёк с викодином, взвесил в руке. Полный. Хорошо. Он не принимал его с утра, терпел, давая боли накопиться, чтобы потом сбить её одним точным ударом. Это была его маленькая игра с собственным телом: кто кого переупрямит.       Тело пока выигрывало со счётом примерно двести к нулю, но Наруто продолжал делать вид, что ведёт.       Он открутил крышку, вытряхнул одну таблетку на ладонь, посмотрел на неё с таким выражением, с каким другие смотрят на обручальное кольцо — смесь привычки, усталости и тайной нежности. Проглотил, не запивая. Викодин горчил на языке — знакомый вкус, почти родной.       Кабинет тонул в полумраке. Верхний свет Наруто не включал принципиально — лампы дневного света в больнице Конохи гудели так, будто в них поселился рой разъярённых ос, и этот звук сводил его с ума быстрее, чем любая боль. На столе горела только настольная лампа, выхватывая из темноты разбросанные бумаги, пустую банку из-под рамена-оригинал (он признавал только свинину-мисо, всё остальное — ересь) и раскрытый том комикса про ниндзя.       Комикс был дурацкий. Про мальчика в оранжевом костюме, который мечтал стать главой своей деревни, но его никто не воспринимал всерьёз. Наруто читал его в сотый раз и каждый раз раздражался на сюжетные дыры, но всё равно возвращался. Что-то в этом рыжем придурке цепляло. Возможно, то, что он тоже был один против всего мира и не сдавался.       Глупо. Наруто давно уже сдался. Просто делал вид, что всё ещё борется.       Дверь открылась без стука — Хатаке Какаши никогда не стучал. Это была его форма вежливости: он считал, что предупреждать о своём визите стуком — значит давать собеседнику время надеть маску, а Какаши предпочитал видеть людей без масок. Или, в случае Наруто, наблюдать, как маска трескается в реальном времени.       — Ты опять жрёшь эту дрянь? — Какаши кивнул на банку из-под рамена. — Там натрия больше, чем в растворе для капельниц. Хочешь заработать гипертонию к сорока годам?       — К сорока годам я планирую заработать цирроз и умереть в окружении скорбящих медсестёр, — отозвался Наруто, не оборачиваясь. — Гипертония в этот план не входит, так что ты зря переживаешь.       Какаши хмыкнул и опустился в кресло для посетителей, закинув ногу на ногу. Ему было около пятидесяти, но выглядел он моложе: подтянутый, с неизменной медицинской маской на пол-лица (ирония: он носил её ещё до того, как это стало обязательным), с ленивым, всё понимающим взглядом. Заведующий отделением паллиативной помощи. Человек, который каждый день смотрел в глаза смерти и почему-то продолжал улыбаться.       Наруто его за это ненавидел. И любил. В той пропорции, в какой вообще был способен на эти чувства.       — Я принёс тебе подарок, — Какаши выудил из кармана халата книгу в мягкой обложке и швырнул на стол. — Вышел новый том. «Ича-Ича Тактикс: Осада». Сцена в додзё — просто откровение.       — Ты читаешь порнографию и называешь её «откровением», — Наруто покосился на обложку, где мускулистый мужчина прижимал к стене женщину с неестественно выгнутой спиной. — У тебя серьёзные проблемы, Какаши.       — У меня нет проблем. У меня есть хобби. А у тебя есть проблемы, и ты их игнорируешь. Что возвращает меня к цели визита.       Наруто наконец развернулся в кресле, уперев трость в пол. Движение вышло резким — боль прострелила от бедра до колена, и он сжал челюсти, чтобы не показать этого. Какаши всё равно заметил. Какаши всегда всё замечал, просто не всегда подавал вид.       — Цунаде наняла тебе замену Шикамару, — сказал он буднично. — Только не ори. Я предупреждаю заранее, чтобы ты успел придумать остроумную колкость, а не выдал что-то на уровне «пошёл нахуй».       Наруто моргнул.       — Нару, мне не нужен никто, кроме Сакуры и Конохамару. Они хотя бы боятся меня правильно. Сакура — потому что понимает, что я могу её уволить, а Конохамару — потому что он боится всего, включая собственной тени. Это удобно.       — Этот боится неправильно, — Какаши пожал плечами. — Говорят, он гений. Как ты. Только симпатичный и без наркотической зависимости.       — Симпатичный гений без зависимости? — Наруто фыркнул. — Звучит как серийный убийца. Или как персонаж мыльной оперы. Что он забыл в нашей дыре?       — Орочимару его рекомендовал.       Вот теперь Наруто выпрямился полностью, забыв о боли. Орочимару. Бывший заведующий онкологией, ныне — владелец частной клиники «Змеиный Чертог» с репутацией, от которой у нормальных врачей волосы вставали дыбом. Ходили слухи о незаконных экспериментах, о пациентах, подписывавших согласие на лечение мелким шрифтом и исчезавших без следа. Никто ничего не мог доказать, но все об этом знали.       — Орочимару не рекомендует, — медленно произнёс Наруто. — Орочимару подкладывает бомбы замедленного действия. Зачем Цунаде это надо?       — Спроси у неё. Я только доставляю дурные вести и порнографию, — Какаши поднялся, потянулся. — Учиха Саске. Двадцать восемь лет. Онкология, нейрохирургия, генетика. Публикации в «Ланцете». Стипендия Фонда Учиха. Да, из тех самых Учиха.       Те самые Учиха. Медицинская династия, почти вымершая после череды скандалов и трагедий. Отец — инфаркт в сорок пять. Мать — рак поджелудочной. Старший брат — гениальный диагност, которого обвинили в смерти пациента и который исчез из профессии десять лет назад. Остался только младший.       Наруто знал эту историю. Он знал истории всех, кто работал в этой больнице. Это была его версия коллекционирования — только не марок или монет, а чужих трагедий.       — Ладно, — сказал он наконец. — Посмотрим на твоего симпатичного гения. Но если он окажется хоть вполовину таким же скользким, как его бывший наставник, я лично подпишу ему направление в морг. В качестве пациента.       Какаши улыбнулся — по глазам было видно, даже под маской.       — Я в тебе не сомневался. Кстати, твоя нога. Ты опять не был у физиотерапевта.       — Иди в жопу, Какаши.       — Непременно. У меня там как раз пациент умирает, нужно попрощаться.       Дверь закрылась. Наруто остался один — с шумом дождя, пустым пузырьком из-под викодина (он и не заметил, как вытряхнул вторую таблетку) и странным, забытым ощущением.       Любопытство.       Он смотрел на дождь и думал: Учиха Саске. Что же тебе на самом деле нужно в больнице Конохи?       Утро следующего дня началось с того, что Конохамару пролил кофе на результаты МРТ пациента с подозрением на рассеянный склероз. Наруто смотрел на мокрое пятно, расползающееся по снимку, и думал, что это отличная метафора его жизни: кто-то всегда проливает кофе на самое важное.       — Узумаки-сан, я могу всё исправить! — Конохамару размахивал бумажными полотенцами с энтузиазмом человека, который искренне верит, что бумага может впитать что-то кроме воды. — Я сейчас вытру и…       — И сделаешь вид, что ничего не было, — закончил за него Наруто, выхватывая мокрый снимок. — Гениально. Просто гениально. Сарутоби, скажи мне честно: твой дедушка заплатил кому-то, чтобы тебя взяли в интернатуру, или у них там была акция «два диплома по цене одного»?       Конохамару покраснел. Он всегда краснел, когда упоминали его деда — Хирудзена Сарутоби, бывшего министра здравоохранения, легенду и по совместительству человека, который выбивал для больницы Конохи финансирование.       — Я сам поступил, — пробормотал он. — Честное слово.       — Честное слово интерна, который только что уничтожил результаты МРТ стоимостью в триста тысяч йен, — Наруто швырнул снимок в мусорную корзину. — Ладно. Иди в радиологию, попроси переслать цифровую копию. И попробуй не разбить сервер по дороге.       Конохамару исчез с такой скоростью, будто за ним гнались демоны. Наруто проводил его взглядом и усмехнулся. Парень был безнадёжен, но в нём теплилось что-то… честное. Неубиваемый оптимизм, который Наруто давно в себе похоронил.       — Ты опять мучаешь интернов, — раздался голос от двери.       Сакура Харуно стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него с выражением, которое Наруто классифицировал как «мать-настоятельница обнаружила, что послушник курит за алтарём». Она была молода — двадцать шесть, — но держалась так, будто за её плечами сорок лет клинической практики и две войны. Розовые волосы, собранные в тугой пучок, безупречно белый халат, планшет в руках. Идеальный иммунолог. Правая рука Наруто. Единственный человек в больнице, который мог орать на него в ответ и не получать увольнение.       — Я не мучаю, — возразил Наруто. — Я провожу естественный отбор. Если он выживет под моим руководством, он выживет где угодно. Даже в бесплатной поликлинике в час пик.       — Ты чудовище.       — Спасибо. Я стараюсь.       Сакура прошла в кабинет, села на край стола — жест фамильярный, позволенный только ей. Наруто не возражал. Он привык к ней, как привыкают к шраму: сначала болит, потом становится частью тела.       — Цунаде-сама ждёт тебя через двадцать минут, — сказала она. — Там будет новенький. Учиха.       — Я в курсе.       — И ты не будешь вести себя как придурок?       — Я всегда веду себя как придурок, Сакура. Это часть моего обаяния.       — У тебя нет обаяния. У тебя есть трость, викодин и дурной характер. — Она вздохнула. — Просто… не спугни его сразу, ладно? Нам нужны хорошие врачи. Шикамару уволился, потому что ты довёл его до нервного срыва.       — Шикамару уволился, потому что он ленивый гений, который не выдержал темпа, — поправил Наруто. — Я тут ни при чём. Я только указывал на его ошибки. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.       Сакура закатила глаза и спрыгнула со стола.       — Двадцать минут, Узумаки. Приведи себя в порядок. Ты похож на бомжа, который нашёл халат в мусорном баке.       Она вышла, хлопнув дверью. Наруто посмотрел на своё отражение в тёмном экране компьютера. Помятый халат, трёхдневная щетина, круги под глазами. Сакура была права: он выглядел именно так, как чувствовал себя — использованным, выжатым и готовым к утилизации.       Он провёл ладонью по лицу, взъерошил светлые волосы, поправил воротник. Не ради новенького. Просто чтобы Цунаде не читала ему лекцию о корпоративной этике.       Корпоративная этика. В больнице, где главврач пьёт саке в рабочее время, завотделением паллиативной помощи читает порнографию на обходах, а ведущий диагност существует на викодине и ненависти к человечеству.       Добро пожаловать в Коноху.       Кабинет Цунаде располагался на четвёртом этаже, в крыле, которое называли «административным адом». Чтобы попасть туда, нужно было пройти через три поста охраны, миновать приёмную, где вечно сидела измученная секретарша Шизуне, и только потом войти в святая святых.       Наруто ненавидел это место. Здесь пахло деньгами, которые больница получала от спонсоров, и лицемерием, с которым эти деньги принимали. Здесь на стенах висели фотографии Цунаде с политиками и бизнесменами — она улыбалась на них так фальшиво, что у Наруто сводило скулы. Здесь решались судьбы отделений, бюджетов и людей.       Сегодня здесь решалась его судьба. В очередной раз.       Он вошёл без стука — единственный, кому это позволялось. Цунаде сидела за массивным столом из красного дерева, подперев подбородок рукой, и смотрела в окно. Ей было за пятьдесят, но выглядела она на сорок — благодаря технике «Трансформации», уникальной методике омоложения, которую она сама разработала и держала в секрете. Светлые волосы собраны в два хвоста, деловой костюм, на шее — кулон с кристаллом, который, по слухам, стоил больше, чем годовое финансирование отделения неврологии.       Перед её столом уже стоял он.       Учиха Саске.       Наруто увидел его в профиль — прямую спину, разворот плеч, идеальную осанку человека, который провёл детство за игрой на фортепиано или занятиями боевыми искусствами. Чёрные волосы, подстриженные так, что даже самый придирчивый парикмахер не нашёл бы изъяна. Тёмно-синий костюм, явно дорогой, но не кричащий — он не выставлял богатство напоказ, он просто в нём существовал. Единственная вольность — шнурки на ботинках, завязанные небрежно, с разной длиной петель. Трещина в фасаде.       Саске повернулся на звук шагов. Наруто встретился с ним взглядом.       Глаза у него были тёмные, почти чёрные, с каким-то странным, нездешним отливом — будто в глубине зрачка горел уголёк. Взгляд прямой, оценивающий, без тени подобострастия или страха. Так смотрит хирург на сложный случай: не «справлюсь ли я?», а «как именно я это сделаю?».       Наруто почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. Не влюблённость — это слово было не из его лексикона. Скорее, профессиональное любопытство, смешанное с инстинктивным желанием вступить в бой.       — Опаздываешь, — бросила Цунаде, не оборачиваясь. — На семь минут.       — Лифт сломался, — соврал Наруто, усаживаясь в кресло напротив Саске. — Пришлось подниматься пешком. Трость застряла в решётке на третьем этаже. Трагедия.       Цунаде наконец повернулась, и Наруто увидел в её глазах ту особую усталость, которая появлялась только когда она собиралась сделать что-то, что ему не понравится.       — Узумаки Наруто, — сказала она официальным тоном, — это Учиха Саске. Он присоединяется к твоему отделению с сегодняшнего дня. Испытательный срок — три месяца. Если за это время ты не доведёшь его до увольнения, он остаётся на постоянной основе.       — А если доведу?       — Тогда я уволю тебя.       Наруто хмыкнул. Цунаде угрожала ему увольнением примерно раз в неделю на протяжении последних семи лет. Это стало чем-то вроде ритуала: она угрожает, он игнорирует, они продолжают работать.       Он повернулся к Саске, откинулся в кресле, положил трость на подлокотник. Поза максимального пренебрежения. Старый трюк — заставить собеседника почувствовать себя неуютно.       Саске даже не шевельнулся.       — Учиха Саске, — протянул Наруто, смакуя имя. — Гений. Публикации в «Ланцете». Стипендия Фонда Учиха. Рекомендация от Орочимару. — Он сделал паузу. — Знаешь, что я думаю о людях с такими рекомендациями?       — Думаю, вы сейчас скажете, — ответил Саске ровным, лишённым эмоций голосом.       — Я думаю, что они либо шпионы, либо идиоты, либо и то, и другое. Орочимару не рекомендует — он внедряет. Как вирус. Ты — вирус, Учиха?       Взгляд Саске не дрогнул.       — Если я вирус, то вы — аутоиммунное заболевание. Атакуете всё, что движется, не разбирая, где угроза, а где потенциально полезный организм.       Цунаде хмыкнула. Кажется, ей нравилось представление.       Наруто наклонился вперёд, опираясь на трость.       — Остроумно. Но остроумие не ставит диагнозы. Что ты умеешь, кроме как цитировать учебники и строить из себя загадочного красавчика?       — Я умею замечать то, что другие пропускают, — Саске чуть склонил голову, разглядывая Наруто с тем же холодным интересом. — Например, вашу хромоту. Она усиливается к вечеру, но вы не пьёте обычные НПВС. Судя по характерным движениям — вы тянетесь к левому карману халата каждые четыре часа, даже когда не принимаете таблетку. Это сформированная привычка. Вы на викодине, доктор Узумаки. И судя по частоте, это не терапевтическая доза, а поддерживающая зависимость.       В кабинете повисла тишина. Даже дождь за окном, кажется, притих, прислушиваясь.       Цунаде смотрела на Саске с новым выражением — смесь уважения и тревоги. Наруто смотрел на него иначе: так смотрят на головоломку, которая внезапно оказалась сложнее, чем казалось на первый взгляд.       — Ещё что-нибудь заметил? — спросил он, и в голосе прорезалась сталь.       — Да, — Саске чуть прищурился. — Вы ненавидите, когда кто-то видит вас насквозь, но вам скучно с теми, кто не пытается. Вы окружили себя людьми, которые либо боятся вас, либо терпят. Вам нужно, чтобы кто-то отвечал ударом на удар. Иначе вы бы давно уволились и сидели дома, глядя в потолок.       Наруто рассмеялся. Это был короткий, лающий смех, лишённый веселья.       — Ладно, Учиха, — сказал он, поднимаясь. — Ты принят. Но свой первый кофе ты будешь делать себе сам. Кофемашина в ординаторской сломалась ещё при Втором Хокаге, и я не собираюсь её чинить.       — Я уже починил, — спокойно ответил Саске. — Сегодня утром. Ждал, пока вы соизволите прийти.       Наруто замер на полпути к двери. Обернулся. Саске смотрел на него всё с тем же непроницаемым выражением, но уголок губ чуть дрогнул. Не улыбка — намёк на неё. Призрак улыбки.       — Кабинет триста семнадцать, — бросил Наруто. — Через час. Опоздаешь — уволю.       — Я не опаздываю, доктор Узумаки.       Наруто вышел в коридор, плотно закрыв дверь, и остановился, переводя дыхание. Сердце билось чаще обычного. От злости, сказал он себе. Только от злости.       Сзади скрипнула дверь. Вышел Саске, прошёл мимо, не глядя, — прямая спина, чеканный шаг. Наруто смотрел ему вслед и думал о том, что впервые за долгое время ему стало по-настоящему интересно.       «Будет интересно его сломать», — подумал он и сам не заметил, как улыбнулся.       Дождь за окном усилился.