Паинька

***

Чжэн Пэна выдернула из сна духота. Он с трудом разлепил веки — и первым, что увидел, был белый, слепящий свет, пробивавшийся сквозь щель меж штор. Солнце накалило одеяло так, что оно жгло кожу. А следом пришло ощущение: за спиной, привалившись вплотную, лежало чужое тело — горячее, тяжёлое, как печь. Поперёк пояса покоилась мужская рука, и убрать её не было никакой возможности. Тянь Лэй дышал ему в затылок — ровно, глубоко. Спал мёртвым сном. Чжэн Пэн замер, уставившись прямо перед собой, — и залип на несколько долгих секунд. Его лицо оказалось прижато к двум накачанным грудным мышцам. Ночью, когда его швыряло по кровати, вбивало в матрас и вытряхивало душу, разглядывать было некогда. А теперь, в этой неожиданной, почти интимной близости, он заметил на груди Тянь Лэя три шрама. Маленькие, аккуратные, выстроенные в ровную линию. Словно комариные укусы, честное слово. Он смотрел на них, и уши его медленно, предательски наливались жаром. Чжэн Пэн осторожно, едва дыша, попытался снять с пояса чужую руку. Приподнял — но рука, будто у неё было собственное зрение, тут же вернулась обратно, да ещё и притянула его ближе, вжимая в горячую грудь. Ладно. Чёрт с тобой. Он пролежал так ещё минуты две, и вдруг его живот выдал такую голодную симфонию, что, казалось, стены дрогнули. Хотелось есть так, что живот прилип к позвоночнику. Только теперь Чжэн Пэн сообразил: со вчерашнего дня у него во рту не было и крошки, если не считать барных снеков. А после того, сколько сил из него выжали этой ночью, не проголодаться было бы чудом. Он снова попытался высвободиться из-под чужой руки — и на этот раз ему удалось. Оперевшись о край кровати, он сел. Тело отозвалось тупой, вязкой болью — будто его били палками. Особенно досталось пояснице и заду: каждое движение отдавалось ноющей, тянущей истомой в самых недрах тела. Хорошо хоть, внутри не осталось никакого неприятного ощущения — видимо, Тянь Лэй уже успел привести его в порядок, пока он спал, — вытер, подчистил, убрал все следы. Ну что за заботливый мерзавец! Морщась и шипя сквозь зубы, Чжэн Пэн немного пришёл в себя и опустил взгляд. На нём не было ни нитки. Он огляделся. Спал он, оказывается, на хозяйской кровати. А его одежда? Одежда лежала в шкафу в гостевой. Чжэн Пэн на чистом животном инстинкте сполз с постели, держась за стену, и, шаг за шагом, доковылял до своей комнаты. Вытащил из шкафа длинную футболку и натянул на себя. Подол опустился ровно до середины бедра. Голые ноги — бледные, как рисовая бумага, — остались на виду. Штаны он надевать не стал. Во-первых, наклоняться было откровенно больно, а во-вторых — от голода у него просто не осталось сил. Так он и поплёлся на кухню — с голыми ногами, шаркая тапками по полу. Проходя через гостиную, бросил взгляд на настенные часы. Половина третьего. Ну всё, приехали. И завтрак, и обед — всё проспал. На кухне было пусто, плита холодная. Чжэн Пэн открыл холодильник — запасы, надо признать, оказались богатые, но возиться с готовкой не было ни малейшего желания: слишком хотелось есть, и немедленно. Он порылся на полках и нашёл упаковку тостового хлеба. Выудил два ломтика, зажал их в зубах, а с верхней полки прихватил бутылку молока. Только он потянулся открутить крышку, как сзади его вдруг обхватили две руки — широкие, горячие — и крепко сомкнулись на поясе. Чжэн Пэн вздрогнул всем телом. Хлеб чуть не выпал изо рта, бутылка молока едва не улетела в стену. Он резко обернулся — и нос к носу столкнулся с лицом Тянь Лэя. Тот нависал над его плечом: волосы всклокочены, торчат во все стороны, торс голый, из одежды — только свободные спортивные штаны, низко сидящие на бёдрах. — Бля, ты что, специально подкрадываешься? — сердце у Чжэн Пэна колотилось где-то в горле, хлебные крошки посыпались изо рта. Тянь Лэй ничего не ответил. Вместо этого он уронил подбородок ему на плечо, уткнулся носом в изгиб шеи и шумно, глубоко втянул воздух. Голос его, ещё сонный, был низким и хриплым, с той особой, тягучей вибрацией, от которой у Чжэн Пэна всё внутри сжималось. — Еду ищешь? А то нет. Зачем ещё на кухню ходят. Чжэн Пэн попытался разжать его руки, но Тянь Лэй только стиснул его крепче. Широкая, горячая грудь прижалась к спине, и сквозь тонкую ткань футболки Чжэн Пэн почувствовал обжигающий жар чужого тела. Он замер. И отчётливо ощутил, как под мягкой тканью спортивных штанов что-то нахально, недвусмысленно упирается ему в зад. — Руки убери, я есть хочу, — голос у Чжэн Пэна сел, сорвался. — Я тоже голодный, — отозвался Тянь Лэй, и его губы коснулись ушной раковины — едва, самым краешком. Горячее дыхание защекотало так, что Чжэн Пэн инстинктивно вжал голову в плечи. — Что ты ешь? — Хлеб. Отпусти, я возь— Договорить он не успел. Ладонь Тянь Лэя скользнула вниз, нырнула под подол футболки и легла прямо на голую ягодицу — широко, по-хозяйски. Чжэн Пэна передёрнуло. Хлеб наконец выпал изо рта и с глухим стуком приземлился на столешницу. — Ты что вытворяешь?! Тянь Лэй сжал его ягодицу — раз, другой. Потому что лежала она в ладони до того складно, что не сжать было невозможно. У Чжэн Пэна ослабли колени, руки, упёртые в кухонную стойку, задрожали. Подол футболки задрался вверх, и голый зад теперь вплотную, кожа к коже, прижимался к паху Тянь Лэя. — Просто спросил, — Тянь Лэй тихо, почти неслышно рассмеялся ему в ухо, и от этого хриплого, низкого смеха у Чжэн Пэна по спине, по позвоночнику, снизу вверх побежали колючие мурашки. — Расхаживаешь по кухне в таком виде. Кого соблазняешь? Чжэн Пэн мгновенно вспыхнул до самых корней волос. Хотелось выматериться, вырваться, врезать локтем — но тело предательски не слушалось. Воспоминания о прошлой ночи хлынули в голову, как мутный, горячий поток: как Тянь Лэй, с помутневшим взглядом, вжимал его в кровать, как вылизывал, как брал — глубоко, жёстко, неумолимо, — и как он сам, Чжэн Пэн, стонал под ним в голос, выгибаясь и плача. И что самое жуткое, самое невыносимое — он вдруг понял, что почти не сопротивляется. Даже, кажется, ему это нравится. Чжэн Пэн мысленно обложил себя последними словами, но тело говорило само за себя: поясница предательски растаяла под чужими ладонями, и он почти опёрся на Тянь Лэя всем весом, чувствуя, как колотится чужое сердце — или его собственное? Тянь Лэй, почувствовав, что брыкаться перестали, совсем обнаглел: мял и тискал его ягодицы, а кончики пальцев то и дело проходились по ложбинке между ними — легко, дразняще, едва касаясь. — Блять… — выдохнул Чжэн Пэн, перехватывая его запястье. — Ты куда лезешь! — Проверить надо, — заявил Тянь Лэй с такой невозмутимой, спокойной наглостью, будто говорил о чём-то само собой разумеющемся. Вторая его рука уже по-хозяйски прошлась по пояснице, большим пальцем подцепила край футболки и задрала её до самых лопаток, открывая задницу целиком. Послеполуденное солнце из окна легло прямо на две бледные, округлые половинки. После ночных стараний они до сих пор отливали розовым, и на коже угадывались следы — отпечатки пальцев, синяки от хватки. Тянь Лэй смотрел на это молча, не отрываясь. Потом развёл ягодицы в стороны, открывая вход. Кожа вокруг припухла, покраснела, складочки до конца не стянулись и жалобно, уязвимо сияли. — Больно? — спросил Тянь Лэй, и подушечка его большого пальца легко, почти невесомо коснулась этого места. Чжэн Пэн готов был провалиться сквозь землю. От этого прикосновения у него перехватило дыхание, он едва стоял, вцепившись в край столешницы побелевшими пальцами. Он молчал, кусая губы, но тело не обманешь: натруженное, измученное место было слишком чувствительным, и каждое касание отдавалось острой, колючей искрой, бегущей вверх по позвоночнику, к затылку. Тянь Лэй вдруг опустил взгляд вниз. — Встал, — произнёс он, и в голосе явственно слышалась усмешка. — Я только потрогал, а у тебя уже такая реакция. Чжэн Пэн проследил за его взглядом. Из-под задравшейся футболки спереди торчал его собственный член — бодрый, налитой, вполне себе боеспособный. Блять. Чжэн Пэн захотел немедленно, сию секунду разбить себе голову о кухонную стойку. — Заткнись, — процедил он сквозь зубы. Тянь Лэй засмеялся — тихо, грудью, и вибрация его смеха снова передалась Чжэн Пэну через спину, через рёбра, в самую глубину. Одна рука его продолжала блуждать по ягодицам, а вторая скользнула вперёд, обхватила твёрдый, горячий член и принялась неторопливо, размеренно двигаться — вверх-вниз, вверх-вниз. У Чжэн Пэна подкосило в пояснице. Он уже не сдерживался и, тяжело, рвано дыша, выругался: — Ты что, вечный двигатель? Я ещё не ел! Тянь Лэй пропустил его слова мимо ушей. Наоборот — рука спереди задвигалась быстрее, плотнее. А пальцы сзади прошлись по набухшим, чувствительным складочкам — и вдруг ладонь звонко, с оттяжкой хлестнула по дырочке. Чжэн Пэн аж взвизгнул от неожиданной, обжигающей боли. — Я спросил, больно тебе или нет. Ты что, онемел? Чжэн Пэн опешил. Удар пришёлся точнёхонько по самому чувствительному, по самому беззащитному месту. Было больно — и одновременно до дрожи, до искр из глаз обжигающе. Он застыл столбом, в голове гудело, как в пустом котле. Больно? Не больно? Что тут вообще можно ответить? — Нормально, — выдавил он наконец. Ноги у него подкосились ещё сильнее. Если бы не руки Тянь Лэя, державшие его крепко, он бы уже сполз на пол. А палец сзади никуда не делся — наоборот, закружил вокруг входа, размазывая влагу, и медленно, по одной фаланге, проник внутрь. — Вообще-то припухло. Спереди рука задвигалась быстрее, настойчивее. — Сейчас поедим, а потом я тебе мазь нанесу. Хорошо? Чжэн Пэн закусил губу до боли. Если припухло, какого чёрта ты меня только что отхлестал по этому самому месту? Ему становилось всё жальче и жальче собственный многострадальный зад. Палец Тянь Лэя растянул вход, но замер — не глубоко, на самой грани, и это выматывало, сводило с ума. Чжэн Пэн сам, не отдавая себе отчёта, прогнулся в пояснице, подался назад, пытаясь насадиться сильнее, глубже. Но Тянь Лэй не дал. Вытащил палец и теперь только мял его ягодицы всей ладонью, да и спереди движения стали ленивыми, тягучими. Чжэн Пэна скрутило от неутолённого желания, в уголках глаз защипало, веки покраснели. Он уже открыл рот, чтобы выплеснуть на Тянь Лэя все проклятия мира, но вдруг почувствовал, как сзади к нему прижимается что-то горячее, твёрдое, живое. Мозг Чжэн Пэна завис на несколько бесконечных секунд. И только когда Тянь Лэй надавил ему на поясницу, заставляя прогнуться сильнее, развёл ягодицы в стороны, и влажная, скользкая головка мазнула по входу, смазывая его выступившей смазкой, до него дошло, что именно это такое. Член Тянь Лэя. Не вошёл — просто пристроился. Тянь Лэй одной рукой придерживал свой ствол, а второй раздвигал его ягодицы, втискивая набухшую, пульсирующую плоть между половинок. — …Ты чего это? — выдавил Чжэн Пэн. — Потрусь просто, — и бёдра Тянь Лэя уже пришли в движение. Горячий, твёрдый ствол заскользил по ложбинке — то задевая промежность, то наезжая на сжатый вход, то проходясь по поджавшейся мошонке. У Чжэн Пэна поплыло перед глазами. Он, весь дрожа, вцепился в стойку, выставив зад наружу, и чувствовал, как от трения кожа горит, наливается жаром. — Я правда есть хочу, — почти плача, сказал он. Тянь Лэй резко толкнулся, и головка вошла в колечко — но замерла, не продвигаясь дальше. — Лапшу будешь? Да он сейчас что угодно сожрёт, с голодухи! Чжэн Пэн судорожно кивнул, но его тут же прижали крепче, зафиксировали на месте. Головка сидела внутри и едва заметно двигалась — чуть вперёд, чуть назад. Вперёд. Назад. Чжэн Пэн чувствовал, какой он горячий, чувствовал, как он пульсирует, чувствовал, как внутри всё само собой сжимается, непроизвольно заглатывая, затягивая глубже. Тянь Лэй был мастер изощрённых, изматывающих пыток. Чжэн Пэн открывал и закрывал рот, слова путались, рассыпались. Тянь Лэй, тяжело дыша и севшим до неузнаваемости, хриплым голосом, спросил: — Что такое? Чжэн Пэн не знал, как описать это ощущение. Это было хуже, чем когда в тебе ничего нет. Когда пусто — это просто пустота, и с ней можно смириться. А когда в тебе что-то есть, но только самая малость, — каждое движение, каждое трение напоминает, как сильно ты хочешь большего, и дразнит, тянет за собой в бездну, из которой нет выхода. — Гэгэ… — вырвалось у Чжэн Пэна, и голос был такой мягкий, такой беззащитный, что он сам себя не узнал. — Войди глубже… ну пожалуйста. Движения сзади оборвались. Чжэн Пэн услышал, как Тянь Лэй выругался сквозь зубы — коротко, грязно, сдавленно. Пальцы, сжимавшие его талию, стиснулись мёртвой хваткой, до белых костяшек, и бёдра резко, мощно подались вперёд. Половина вошла разом. Чжэн Пэн коротко, сдавленно вскрикнул. Чувство наполненности — горячей, тугой, всепоглощающей — заставило его сжаться всем телом, а от быстрых, жёстких движений спереди перед глазами всё побелело. Тянь Лэй не дал ему опомниться — вцепился в талию и задвигался, глубоко, мощно, с сочными, влажными шлепками мошонки о ягодицы. — Хотел глубже? — приговаривал он, вбиваясь ещё сильнее, ещё беспощаднее. — Ну что, глубоко? — раздался резкий шлепок по упругой белоснежной заднице. — Я спросил: глубоко?! Чжэн Пэн не мог говорить. Из него выбивало только рваные, сдавленные стоны — высокие, жалобные, бесстыдные. Наслаждение накрыло лавиной: стимуляция спереди и распирание изнутри складывались в одно неразрывное целое, неумолимо подталкивая к самому краю. — Я… я сейчас… — он не договорил. Кончил. Белая, густая жидкость брызнула на край кухонной стойки, часть попала на пол. В момент оргазма его сжало с такой силой, что Тянь Лэй глухо, утробно зарычал и вбился ещё несколько раз — грубо, глубоко, — а потом вышел, и горячая, пульсирующая струя спермы выплеснулась ему на ягодицы. Когда член вышел, Чжэн Пэн едва не рухнул на колени, и только руки Тянь Лэя, подхватившие его под живот, удержали от падения. Он распластался по стойке и хватал ртом воздух. Ягодицы всё ещё мелко, судорожно подрагивали, и по ним, по ложбинке, стекало тёплое, липкое, чужое. Тянь Лэй, отдышавшись, стащил откуда-то бумажные полотенца. Вытерся сам — быстро, небрежно, — потом наклонился и принялся вытирать Чжэн Пэна. Когда тот покорно, безвольно дал раздвинуть себе ягодицы, чтобы его вытерли и там, в голове у него билась только одна, отчаянная мысль. Как же я хочу жрать. Тянь Лэй закончил и для порядка легко, почти ласково шлёпнул его по заду. — Всё. Иди ополоснись. Сделаю поесть. Чжэн Пэн, цепляясь за стойку, выпрямился. Ноги всё ещё дрожали. Да что ж ему так нравится моя задница?! Он хоть считает, сколько раз по ней настучал? С этой мыслью он злобно, исподлобья зыркнул на Тянь Лэя. Но взгляд вышел смазанный, мутный и жалкий. Тянь Лэй только развеселился. — Чего зыркаешь? — он как ни в чём не бывало потянулся и легонько, почти невесомо ущипнул Чжэн Пэна за щёку. — Сам же кайфовал. Я-то тут при чём? Чжэн Пэну было лень препираться. Он, держась за стенку, поковылял в ванную. По пути глянул на часы: почти три пополудни. Никогда в жизни он не завтракал так поздно.

***

Когда он, отмывшись, вышел, на кухне уже вовсю кипела работа. Тянь Лэй, всё так же голый по пояс, в одном фартуке, небрежно повязанном на бёдрах, стоял у плиты. Масло шипело на сковороде, и по квартире плыл густой, сногсшибательный, сводящий с ума аромат. Живот Чжэн Пэна снова предательски, громко заурчал. Он привалился плечом к дверному косяку и замер, глядя. Тянь Лэй орудовал ловко, споро: резал, мешал, встряхивал сковороду одним движением кисти. Мышцы на его спине напрягались и расслаблялись в такт движениям, под лопатками проступали две глубокие ложбинки, талия была узкая, перехваченная завязками фартука. Чжэн Пэн смотрел и мучительно, напряжённо подбирал слово. Наконец подобрал — добрая жена и заботливая мать. Только в мужском обличье. — Чего встал? — не оборачиваясь, бросил Тянь Лэй. — Садись. Сейчас всё будет. Язык у Чжэн Пэна по-прежнему был на замке, но он всё же выдавил: — Смотрю, не подсыпал ли ты отравы. Тянь Лэй покосился на него через плечо. Взгляд был с хитринкой, с прищуром, и от этого взгляда у Чжэн Пэна почему-то снова запылали уши. Через пять минут на столе дымились две глубокие миски лапши. Яичница-глазунья с всё ещё жидким, золотистым желтком, хрустящие овощи, тонкие ломти нежнейшей свиной вырезки — всё разложено аккуратно, красиво, как в дорогом ресторане. Чжэн Пэн набросился на еду, как оголодавший зверь. Глотал, обжигаясь и шипя, но ложку не выпускал. Тянь Лэй сидел напротив, ел молча и смотрел на него. Даже сидя было видно, какие у него широкие плечи, как рельефно, мощно проступает грудь, как красиво, плавно перетекают мышцы на руках — не перекачанные, но полные скрытой силы. Чжэн Пэн под этим тяжёлым, изучающим взглядом занервничал и, с набитым ртом, невнятно спросил: — Чё смотришь? — На тебя, — Тянь Лэй отпил воды из стакана. — Тощий, как вешалка. Куда только жир девается? Всё в задницу уходит? Чжэн Пэн поперхнулся, закашлялся и тут же взвился: — Кто тощий?! У меня тоже мышцы есть, между прочим! Он задрал рукав футболки, согнул руку в локте и изо всех сил напряг бицепс, пытаясь выдавить хоть какой-то жалкий бугорок. Тянь Лэй скользнул по нему равнодушным, оценивающим взглядом и с каменным, непроницаемым лицом уронил: — Это мышцы? Чжэн Пэн оскорбился до глубины души. Он не врал — мышцы у него действительно были. Только тонкие, сухие, едва обтягивающие кость. Совсем не то, что у Тянь Лэя — жилистого, но полного той особой мощи, которая чувствуется даже в покое. Тянь Лэй добавил, не меняясь в лице: — И пресс у тебя — кожа да кости. Еле выжимаешь пару кубиков, и то если изо всех сил напрячься. Чжэн Пэн аж почернел лицом, но возразить было нечего. Он, конечно, последние пару лет иногда захаживал в зал, но стоило работе появиться — сразу бросал. И то, что хоть что-то сохранилось, уже можно считать чудом. — И чего ты выпендриваешься? — он упрямо, с вызовом задрал подбородок. — Тебе по работе положено, плюс ты сам тащишься от качалки. Я бы каждый день ходил — тоже был бы как шкаф. — Ну так пойдём сейчас и позанимаемся. — Чего? — Всё равно день свободный. Сходим в зал, — Тянь Лэй доел последнюю ложку, аккуратно положил палочки поперёк миски. — У тебя смена только вечером, успеешь. Чжэн Пэн перевёл взгляд с его красивого, рельефного, вылепленного будто из мрамора тела на своё тощее, бледное, какое-то недоделанное тельце, и в душе у него всколыхнулась лютая, жгучая смесь зависти и обиды. Оба же мужики. Почему одному — конфетки, а другому — объедки? — И пойду, — он с грохотом хлопнул ладонью по столу. — Кого мне бояться? Глядя на его внезапный боевой задор, Тянь Лэй уголком губ позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку. — Вот и ладно, — он поднялся и походя, почти невесомо хлопнул Чжэн Пэна по затылку. — Тогда посуду за собой помой. Я переоденусь. Чжэн Пэн, прижимая миски к груди, поплёлся к раковине. И только подставив их под струю воды, вспомнил, что из одежды на нём по-прежнему только длинная футболка и трусы. Голые ноги. Он залился краской, торопливо домыл посуду и пулей метнулся в гостевую — будто за ним по пятам гналась стая голодных волков. Там он выудил из шкафа спортивную футболку и шорты, натянул на себя, покрутился перед зеркалом. Ну, ничего так. Не хлюпик, по крайней мере. Не каждый первый мог бы ткнуть пальцем и засмеяться. Покрасовавшись перед зеркалом пару секунд, он вдруг опомнился и мысленно дал себе подзатыльник: Да какая, к чёрту, разница, что там говорит Тянь Лэй?! Когда Чжэн Пэн вышел, Тянь Лэй уже ждал у входной двери. Одет он был просто, но стильно: чёрная майка-борцовка, открывающая крепкие, жилистые руки и широкую линию плеч, и свободные спортивные штаны. У Чжэн Пэна в животе снова что-то ёкнуло и заурчало — на этот раз от жгучей, невыносимой зависти. Ничего. Он ещё покажет. Он ему ещё устроит!