Опиум для никого

      Кросс. Маленький мальчик, который еще ничего толком не знает об этом жестоком мире, в котором живут его родители — одни из опаснейших гангстеров.       Дом, в котором жил Кросс, никогда не был "домом" в привычном понимании этого слова. Это была крепость из холодного мрамора, полированного дерева и тяжёлых бархатных штор, которые почти никогда не раздвигались. Солнечный свет здесь проливался только когда приходили гости.       Для семилетнего Кросса мир делился на две зоны: безопасную (под кроватью или где-нибудь в дальнем углу) и зону "высокого напряжения", которая начиналась сразу за порогом его детской.       Кросс сидел на полу, стараясь дышать как можно тише. В руках он сжимал старого тряпичного рыцаря. У игрушки не хватало одного глаза-пуговицы, но она была единственным существом в этом здании, которое не смотрело на него с презрением или холодом.       Снизу донёсся звук захлопнувшейся входной двери. Тяжёлый, глухой удар, от которого, казалось, вздрогнули даже стены.

Отец вернулся.

      Кросс замер. Его сердце забилось о рёбра. По звуку шагов он уже умел определять настроение родителя. Сегодня шаги были быстрыми и резкими. Это означало, что сделка прошла неудачно или кто-то из подчинённых проявил слабость. А слабость — это то, что его отец, один из самых опасных гангстеров города, ненавидел больше всего на свете.       Дверь в детскую распахнулась без стука. Ударилась о стопор с неприятным металлическим звоном. — Почему ты не внизу? — голос отца был низким и вибрирующим от сдерживаемой ярости.       Кросс быстро поднялся на ноги, выронив игрушку. Он вытянулся по струнке, как его учили, но руки предательски дрожали. — Я... я ждал твоего разрешения, папа, — прошептал он, не смея поднять глаз.       Мужчина сделал шаг в комнату. От него пахло дорогим одеколоном, порохом и морозным воздухом улицы. Он подошёл вплотную, возвышаясь над сыном подобно тёмной скале. Грубая ладонь в кожаной перчатке легла Кроссу на затылок, пальцы больно сжали короткие волосы, заставляя мальчика вскинуть голову. — Посмотри на меня, — приказал отец.       Кросс подчинился. В глазах отца не было любви. Там была лишь холодная оценка, будто он рассматривал товар. — Твоя мать сказала, что сегодня на уроке фехтования ты отказался наносить удар, когда тренер раскрылся. Это правда? — Он... он был не защищён, папа. Это было бы нечестно...       Удар пришёлся в челюсть. Не слишком сильный для взрослого мужчины, но для семилетнего ребёнка — сокрушительный. Кросс отлетел назад, больно ударившись спиной о край комода. В голове зашумело, а во рту появился привкус крови. — Нечестно? — отец медленно снимал перчатки, палец за пальцем. — В нашем мире нет чести, Кросс. Есть только те, кто нажимает на курок, и те, кто гниёт в земле. Если ты не можешь ударить безоружного, ты бесполезен.       Он подошёл к лежащему мальчику и рывком поднял его за воротник рубашки. Кросс всхлипнул, из глаз брызнули слёзы, которые он отчаянно пытался сдержать. — Не смей реветь! — рявкнул отец, и следующий удар пришёлся под дых.       Воздух покинул лёгкие Кросса. Он согнулся пополам, хрипя и пытаясь вдохнуть. Боль была острой, пульсирующей, она заполняла всё пространство вокруг. — Завтра ты пойдёшь в подвал к псам, — ледяным тоном произнёс отец, глядя сверху вниз на корчащегося сына. — Ты будешь их кормить. И если я увижу в твоих глазах хоть каплю страха перед ними, я запру тебя там на неделю. В этом доме не место слабакам.       Отец развернулся и вышел, не оглядываясь. Кросс остался лежать на ковре. Его взгляд упал на тряпичного рыцаря, который валялся в паре сантиметров от его лица. Игрушка казалась такой же жалкой и сломанной, как и он сам.       Чуть позже в комнату бесшумно вошла мать. Она не бросилась к нему, не обняла и не спросила, где болит. Она лишь поправила свои безупречные волосы и холодно взглянула на него. — Вставай, Кросс. Приведи себя в порядок и иди умываться. У нас ужин через десять минут. Если ты опоздаешь, твой отец расценит это как неуважение. А ты знаешь, что бывает за неуважение.       Она ушла так же тихо, как и вошла.       Кросс с трудом поднялся, цепляясь пальцами за мебель. Каждый вдох отзывался резью в животе. Он подошёл к зеркалу. Из отражения на него смотрел маленький мальчик с разбитой губой и огромными, полными тихой ненависти и боли глазами.       В этот момент в его детской душе что-то окончательно треснуло. Он ещё не знал, что этот мир сломает его не раз, прежде чем кто-то другой — ещё более опасный, чем его отец — соберёт эти осколки в нечто совершенно иное.       Кросс вытер кровь рукавом белой рубашки, оставив на ней грязный красный развод. Ему хотелось кричать, но он лишь молча взял своего рыцаря и спрятал его в самый дальний угол шкафа. Рыцарям здесь было не место.

***

      Кросс стоял перед высоким зеркалом с позолоченной рамой. В отражении застыл хрупкий ребенок с кожей бледной, как дорогой костяной фарфор — результат того, что он почти не видел солнца, проводя дни в четырех стенах особняка. Его лицо было слишком изящным для этого грубого мира: аккуратный носик, тонкие черты и необычные, глубокие светло-серые глаза. Короткие светлые волосы, обычно аккуратно уложенные по требованию матери, сейчас были взъерошены после удара.       Его одежда — шелковая белая рубашка с кружевным воротником и темные шорты — выглядела нелепо на фоне свежего кровоподтека на скуле. Кросс выглядел как коллекционная кукла, которую хозяин в приступе гнева швырнул об стену.       Он прикоснулся кончиками пальцев к разбитой губе. Боль была резкой, но он даже не поморщился. Физическая боль была понятной, осязаемой. Она была честнее, чем те ледяные взгляды, которыми его награждали родители за обеденным столом. — Ты должен быть идеальным, — прошептал он самому себе, подражая тону матери. — Оружие не плачет. Оружие не дрожит.       Но руки продолжали дрожать. Кросс ненавидел свои руки за эту предательскую слабость. Он посмотрел на свои ладони — маленькие, мягкие, еще не знавшие тяжелой работы, но уже запятнанные невидимой грязью этого дома.       Он подошел к окну и на мгновение отодвинул тяжелую портьеру. Снаружи раскинулся сад, патрулируемый вооруженными людьми в черных костюмах. Для всего мира его отец был уважаемым бизнесменом, но Кросс знал: каждый цент в их доме был омыт чьей-то болью.       Мальчик прижался лбом к холодному стеклу. Ему хотелось оказаться там, за забором, быть обычным ребенком, который играет в футбол и не знает, как звучит выстрел из пистолета с глушителем. — Кросс! — резкий голос матери из коридора заставил его отпрянуть от окна. — Ты еще не готов? Поторопись, твой отец не любит ждать.       Кросс судорожно вздохнул. Он быстро схватил гребень и попытался привести волосы в порядок, стараясь скрыть дрожь. Он знал, что за ужином ему придется сидеть неподвижно, игнорируя пульсирующую боль в животе и челюсти. Ему придется смотреть, как отец режет стейк — сочный, с кровью — и представлять, что на месте этого мяса мог быть кто угодно, кто посмел перейти им дорогу.       Он вышел из комнаты, и длинный коридор, уставленный антикварными статуями, показался ему бесконечным тоннелем. Кросс шел, стараясь не задевать мраморные статуи, словно они могли ударить его в ответ.       Спускаясь по широкой лестнице, он увидел отца внизу, в холле. Тот стоял спиной, отдавая распоряжения одному из своих громил. Массивный, широкоплечий, в безупречном костюме, он казался Кроссу чудовищем из сказок, которое надело человеческую кожу. Когда отец обернулся, его взгляд — тяжелый — прошиб мальчика насквозь. — Иди за стол, — бросил он, даже не поинтересовавшись самочувствием сына. — И не смей кривиться от боли. Будь мужчиной хотя бы во время еды.       Ужин проходил в гробовой тишине, нарушаемой только звоном столового серебра о тарелки. Кросс смотрел на свои руки, лежащие на коленях под столом. Он чувствовал себя пустым местом, тенью, которая обязана соответствовать ожиданиям великого гангстера.       Мать сидела напротив, грациозно поднося бокал вина к губам. Она была красива той хищной, застывшей красотой, которая не греет, а обжигает холодом. Она видела синяк на лице сына, но в ее глазах читалось лишь раздражение — Кросс снова испортил общую картину их идеальной семьи. — Завтра к нам приедут гости, — сказал отец, не отрываясь от еды. — Семья Агсти. Они привезут своего сына. Кросс, ты будешь развлекать его в саду. Если ты опозоришь меня своей трусостью или глупостью... ты знаешь, что будет.       Кросс сглотнул. Семья Агсти была известна своей жестокостью, их дети были воспитаны как цепные псы. Мальчик представил себе еще один день издевательств и унижений под присмотром взрослых, которые будут лишь подзадоривать их драться. — Да, отец.. — тихо ответил он. — Громче! — прикрикнул мужчина, ударив ладонью по столу. — Да, отец! — почти выкрикнул Кросс, чувствуя, как внутри него что-то сжимается в тугой, горький комок.       В ту ночь, лежа в своей постели и глядя в темный потолок, Кросс не молился. Он просто ждал. Он ждал момента, когда этот дом наконец рухнет, или когда он сам станет настолько сильным, чтобы уничтожить всё, что его окружает. Он еще не знал, что его желание сбудется гораздо раньше, чем он думает, и цена этого освобождения будет окрашена в багровые тона.       Сон пришел к нему только под утро — беспокойный, наполненный звуками битого фарфора и запахом пороха. В этом сне он снова был тем самым рыцарем из шкафа, но вместо меча у него в руках была пустота, а за спиной стояла огромная тень с пылающим ярко-красным глазом, обещающая тишину, которой он так жаждал.