Неисправная

Сенсорная перегрузка — это когда мир вокруг превращается в белый шум, сквозь который пробивается только одна частота. Для Лены Катиной этой частотой стала Юля Волкова. Математика, которую Лена так усердно зубрила по указке Инессы, окончательно капитулировала. Теперь вся её жизнь состояла из переменных, которые невозможно было загнать в уравнение, не сломав при этом сам калькулятор. Лена не просто искала встреч — она превратилась в тень. Она знала расписание Юли наизусть, как таблицу умножения. Знала, что после второго урока Юля идет курить за гаражи, бросая вызов всей школе. Знала, что Юля никогда не ест в столовой этот слипшийся рис, предпочитая жевать мятную жвачку и смотреть в окно взглядом человека, который уже всё видел и ничему не рад. — Лена, ты спишь с открытыми глазами? — Голос Инессы разрезал утренний туман в столовой, как скальпель. — Я говорю, что в субботу у тебя пробный тест. Ты обязана показать лучший результат в округе. И убери это выражение лица, будто у тебя мигрень. Это не элегантно. «Элегантно — это когда внутри тебя всё выжжено, а снаружи ты улыбаешься, как кукла с витрины», — подумала Лена, методично разрезая омлет на идеально ровные квадраты. Геометрия завтрака была её последним способом сохранить рассудок. — Да, мам. Я всё помню. Инесса отпила черный кофе, её идеально накрашенные губы оставили след на тонком фарфоре. — Помни. Репутация строится годами, а рушится за секунду из-за одной глупости. И я слышала, ты вчера опять общалась с этой Волковой. Лена, я предупреждаю в последний раз: эта девка — мусор. Громкий, вонючий мусор, который сожгут и забудут. Не вздумай пачкаться. Лена молча кивнула. Внутри неё росло нечто огромное. Она хотела сорваться, закричать, разбить эту чертову тарелку с золотой каемочкой прямо об идеально накрашенное лицо матери. Но вместо этого она послушно сложила салфетку. В школе воздух был наэлектризован. Сентябрь выдался душным, липким, как пролитая газировка. Лена стояла на лестничном пролете, вцепившись в перила так, что побелели костяшки. Она видела, как внизу, в холле, Юля о чем-то спорит с Максимом. Волкова не выглядела как оборванка — на ней были дорогие, хоть и потертые джинсы, и та самая косуха, которая сидела на ней как вторая кожа. Она была не грязной, она была… опасной. Как оголенный провод под напряжением. «Я сошла с ума. Я просто сошла с ума», — пульсировало в висках в такт шагам. Она начала преследовать её. Это не было сознательным решением — это был инстинкт самосохранения в мире, где кислород кончился. Когда Юля свернула в пустой коридор крыла, где шел ремонт, Лена пошла следом. — Заебала, Катина, — голос Юли отразился от голых кирпичных стен. Она стояла у окна, прижимаясь спиной к подоконнику. В руке дымилась тонкая сигарета. — Ты как привидение, блядь. Шастаешь и шастаешь. У тебя че, дома батарейки сели? Лена замерла. — Я просто… я хотела поговорить. — О чем? О том, как ты мастерски вылила молоко в фикус? Или о том, как у тебя жопа горит от того, что я Макса за талию трогаю? — Юля выдохнула струю дыма прямо в лицо Лене. Дым был горьким, настоящим. — Слышь, отличница, иди уроки делай. Ты мне весь вайб портишь своей физиономией великомученицы. Лена сделала шаг вперед. Прямо в это облако дыма. — Ты сказала, что я ревную тебя к нему. — Сказала. И че? Правда глаза колет? — Юля окинула её ленивым, плотоядным взглядом. — Ты же на меня пялишься так, будто я — последний стакан воды в пустыне. Ты сама-то понимаешь, как это со стороны выглядит? Тебя же перемкнет скоро, Леночка. Ты же сгоришь к хуям со своей правильностью. — Пусть сгорю, — Лена вдруг почувствовала, как страх сменяется яростью. — Ты думаешь, ты одна такая смелая? Думаешь, если ты материшься и куришь в школе, то ты живая, а я нет? Ты такая же, Юля. Ты так же прячешься за Максом, как я — за своими учебниками. Тебе просто удобнее быть «плохой», чтобы никто не догадался, как тебе страшно быть одной. Юля резко оттолкнулась от подоконника и впечатала Лену спиной в стену. Сигарета упала на пол, рассыпая искры. Юля схватила её за воротничок блузки, сминая ткань. — Ты че, психолог недоделанный? — Юля прошипела это прямо ей в губы. — Ты хоть представляешь, сколько раз меня пытались «прочитать» такие, как ты? Ты сидишь в своей золотой клетке, тебе мама жопу заносит на поворотах, а ты лезешь ко мне в голову. Ты хочешь знать, каково это — быть мной? Это когда тебе нечего терять, Катина. Вообще нечего. У тебя — МГУ, Париж и белые скатерти. У меня — пустота и этот ебаный аэродром по ночам. Ты не вывезешь. Ты сломаешься через пять минут. — Проверь, — Лена смотрела ей прямо в глаза, не мигая. — Сломай меня. Если тебе так хочется. Юля замерла. Её дыхание было тяжелым, прерывистым. Она смотрела на губы Лены, потом снова в глаза. В этот момент между ними было не 220 вольт, а все десять тысяч. Воздух в коридоре стал густым, как свинец. — Сука, — выдохнула Юля. — Какая же ты ебанутая. В конце коридора послышались шаги. Максим. Он шел, насвистывая какую-то мелодию, но увидев их, осекся. — Опа. Девчонки, вы тут че, в рестлинг играете или в «бутылочку»? Юля резко отпустила Лену и отошла, поправляя куртку. — Отвали, Макс. Катина тут физику пытается осознать. Тяжело идет. — Вижу, что тяжело, — Максим посмотрел на Лену, и в его взгляде не было издевки, только странная, тихая печаль. — Лен, ты бы шла. Скоро Грымза пойдет с обходом. Нам-то похер, а тебе аттестат марать не стоит. Инесса Всеволодовна нас живьем съест, если узнает, что её «алмаз» в пыли валяется. Лена поправила воротничок, чувствуя, как горит кожа там, где её касались пальцы Юли. — Мне всё равно, — сказала она, глядя только на Волкову. — До завтра, Юля. Весь день Лена провела в лихорадке. Она не могла сидеть на месте. На истории она вместо конспекта вывела на всю страницу: «ЗАЧЕМ Я ЗДЕСЬ?». Буквы были жирными, рваными. Она чувствовала, как старая Лена Катина рассыпается, превращаясь в труху. Небо к обеду затянуло свинцовыми, тяжелыми тучами. Когда прозвенел последний звонок, хлынул настоящий московский ливень — из тех, что превращают улицы в реки за пять минут. Все ломанулись к выходу, раскрывая зонты. Лена стояла на крыльце, глядя, как вода заливает асфальт. Юля была там. Прямо под дождем. Она стояла у ворот, закинув голову вверх, и вода стекала по её лицу, по шее, забираясь под воротник косухи. Рядом стоял Максим, прячась под козырьком остановки, и что-то кричал ей, но Юля только отмахивалась. Она выглядела как человек, который хочет, чтобы его смыло нахер из этой реальности. Лена сошла с крыльца. Без зонта. Без плаща. Прямо в своей светлой кофточке, которая через секунду прилипла к телу, став прозрачной. — Катина, ты че, совсем кукухой поехала?! — крикнул кто-то из параллельного класса. Она не слышала. Она шла через двор, чувствуя, как вода заливает туфли, как тяжелеют волосы. Юля опустила голову и увидела её. Её лицо вытянулось от изумления. — Ты че творишь, дура?! — Юля подбежала к ней, хватая за плечи. — Тебя же сейчас перекосит от холода! Ты че, в «Титаник» решила поиграть? Лена остановилась. Дождь хлестал по глазам, мешая смотреть. — Ты сказала, что я сахарная, — Лена почти кричала, чтобы перекрыть шум воды. — Смотри! Я не таю! Я не ломаюсь! Мне плевать на МГУ! Мне плевать на маму! Мне нужна ты, Юля! Слышишь? Ты! Толпа на крыльце замерла. Десятки глаз уставились на эту нелепую, страшную и прекрасную сцену. Отличница Катина, мокрая до нитки, орет на главную оторву школы посреди ливня. — Ты че несешь… — Юля запнулась. Она оглянулась на школу, на застывших людей. — Ты хоть понимаешь, что это финиш? Тебя завтра здесь не будет. Тебя запрут в дурку или увезут в другой город. — Пусть! — Лена вцепилась в мокрые лацканы Юлиной куртки. — Пусть увозят! Пусть запирают! Я сошла с ума, Юля! И мне это нравится! Я впервые чувствую, что я дышу! Не через фильтр, а по-настоящему! Юля смотрела на неё — и в этом взгляде вдруг прорезалось что-то такое, от чего у Лены подкосились ноги. Не ярость, не стеб. А дикая, невыносимая нежность, перемешанная с ужасом. Юля резко притянула её к себе, обнимая так крепко, что затрещали ребра. Косуха была холодной и жесткой, но от тела Юли шел невообразимый жар. — Пиздец тебе, Катина, — прошептала Юля ей в самое ухо. — И мне пиздец. Нас же теперь обеих расстреляют. — Нас не догонят, — выдохнула Лена, зарываясь лицом в её мокрое плечо. Они стояли так вечность. Вокруг гудела школа, кто-то свистел, кто-то ржал, кто-то в ужасе звонил родителям. Максим стоял поодаль, накинув на голову капюшон, и в его глазах Лена увидела то, чего никогда не ожидала — зависть. Чистую зависть людей, которые не могут себе позволить так сгореть. — Пошли, — Юля схватила её за руку, переплетая пальцы. — Быстро. Пока Грымза не вылетела с охраной. Они бежали через лужи, к троллейбусной остановке. Лена чувствовала себя так, будто она летит. Каждый взгляд прохожих, каждое слово в спину — всё это было лишь топливом для её пожара. В троллейбусе было пусто и пахло мокрой пылью. Они забились на заднее сиденье. С Лены текла вода, образуя лужу на полу. Юля достала из кармана пачку сигарет, посмотрела на неё и убрала обратно. — Слышь, рыжая… — Юля смотрела в окно на размытую Москву. — Ты ведь понимаешь, что завтра утром Инесса узнает всё. Тебе видео пришлют раньше, чем ты успеешь ботинки снять. Что ты делать будешь? Лена посмотрела на свои руки. Пальцы мелко дрожали. Паника начинала медленно просачиваться сквозь адреналиновый барьер. — Я не знаю. Я не могу вернуться домой. Она меня убьет. Не физически… она меня просто… сотрет. Начнет «лечить». Снова сделает из меня проект. Юля повернулась к ней. Её лицо было серьезным, почти торжественным. — Ко мне поедем. У меня мать на смене, дома никого. Обсохнешь, согреешься. А там… — Юля замолчала, подбирая слова. — А там будем решать. Если надо будет бежать — побежим. У меня есть заначка. Немного, но на бензин хватит. У Макса тачка есть, он даст, если я прижму. — Ты правда… ты правда не бросишь меня? — Лена вцепилась в её руку. Юля усмехнулась, но в глазах была сталь. — Ты сегодня в лужу шарфик за пятьсот баксов выкинула ради меня. Как я тебя брошу, ебанутая? Мы теперь в одной связке. 220 вольт, помнишь? Если ебанет — то обеих. Квартира Юли на Соколе встретила их полумраком и запахом старого дерева и дешевых духов. Это не был притон — это была обычная, немного захламленная квартира обычной московской семьи, где мама вечно на работе, а дочь предоставлена самой себе. — На, скидывай свои шмотки, — Юля кинула ей огромное махровое полотенце и свою толстовку. — Я чай сделаю. Или че покрепче? — Чай, — прошептала Лена. Её колотило от озноба. Она переоделась в ванной. Зеркало отразило чужого человека. Мокрые волосы, размазанная тушь, расширенные зрачки. Лена надела Юлину толстовку — ту самую, серую, с капюшоном. Она пахла Юлей. Этот запах — смесь табака, мятной жвачки и какой-то свободы — стал для Лены лучшим антидепрессантом. Она вышла на кухню. Юля стояла у плиты, спиной к ней. — Зачем я это сделала, Юль? — тихо спросила Лена, садясь на табуретку. Юля обернулась. Она уже успела переодеться в сухую майку, и Лена увидела на её предплечье маленькую татуировку — какой-то странный символ. — Потому что ты не хотела сдохнуть в шестнадцать лет, Катина. Вот и всё. Большинство людей подыхают морально именно в этом возрасте, превращаясь в копии своих родителей. А ты взбунтовалась. Это больно, это страшно, и это, скорее всего, закончится плохо. Но это — жизнь. Юля подошла к ней и поставила перед ней кружку с дымящимся чаем. А потом вдруг, неожиданно, положила ладонь Лене на щеку. Её пальцы были теплыми. — Не жалей ни о чем. Слышишь? Даже если завтра нас обеих закатают в асфальт — этот дождь того стоил. Лена закрыла глаза, прижимаясь щекой к её ладони. Паника окончательно отступила, оставив после себя густую, тяжелую нежность. — Я сошла с ума, — повторила она как мантру. — Мы обе сошли, рыжая, — Юля наклонилась и коротко, почти невесомо коснулась губами её лба. — Мы обе. Снаружи Москва продолжала тонуть в ливне. Инесса в этот момент, скорее всего, уже набирала номер директора. В школе уже вовсю пересылали друг другу видео с «позором отличницы». Но здесь, на маленькой кухне, время остановилось. Короткое замыкание произошло. Система сгорела. Робот умер, и из его обломков родилось что-то живое, перепуганное и бесконечно свободное. — SOS, Юля, — прошептала Лена. — Отбой, Катина. Помощь не придет. Мы сами себе помощь, Ленок.