Неисправная

Тишина вне города была другой — не стерильной и удушливой, как в квартире на Соколе, а тяжелой, влажной, пахнущей прелой листвой и остывающим металлом. «Девятка» замерла в тени недостроенного бетонного скелета, который когда-то должен был стать то ли складом, то ли базой отдыха. Максим заглушил мотор, и этот звук — обрыв вибрации — ударил по ушам сильнее, чем крики Инессы. — Всё, приплыли, — выдохнул Максим, роняя голову на руль. — Бензина на донышке, денег — кот наплакал. Если нас прижмут здесь, это будет самая тупая комедия в истории сыска. Юля не ответила. Она сидела на заднем сиденье рядом с Леной, и её рука всё еще сжимала ленины пальцы. Хватка была такой сильной, что костяшки ныли, но Лена не шевелилась. Ей казалось, что если она заберет руку, она просто рассыплется на атомы, как неисправный механизм, у которого выдернули стержень. — Свали отсюда, Макс, — не оборачиваясь, бросила Юля. Её голос был сухим и надтреснутым. — Иди вперед, покури, проверь периметр или че ты там обычно делаешь, когда ссышь. Нам надо... обустроиться. Максим только хмыкнул, достал из бардачка помятую пачку и вылез из машины, громко хлопнув дверью. Холодный подмосковный воздух ворвался в салон и тут же исчез, замененный запахом их общего пота, страха и бензина. — Ну че, Катина? — Юля наконец повернулась. В темноте её глаза казались двумя бездонными провалами, но в них отражался тусклый свет луны, пробивающийся сквозь разбитое лобовое. — Страшно? — Трясет, — честно ответила Лена. Она посмотрела на свои колени — светлые джинсы были безнадежно испорчены грязью и мазутом. — Мама... Инесса... она, наверное, уже вызвала всех, кого могла. — Твоя Инесса сейчас рвет и мечет, потому что её идеальная ваза дала трещину и убежала на грязных ногах, — Юля усмехнулась, но смех вышел горьким. Она отпустила ленину руку и потянулась, задевая локтем потолок машины. — Мы в дерьме, рыжая. Полном. Без цензуры и купюр. У нас есть старая развалюха, пара тысяч в кармане и целый мир, который хочет нас поймать и засунуть обратно в клетки. Юля перелезла на переднее сиденье, покопалась в рюкзаке и вытащила помятый шерстяной плед. — Назад давай. На передних неудобно, ноги затекут. Будем спать здесь. Салон «девятки» был крошечным, тесным, заваленным каким-то хламом: пустыми банками из-под энергетика, кассетами без подкассетников и старыми чеками. Когда они улеглись на заднем сиденье, прижавшись друг к другу, Лена почувствовала каждую пружину старого дивана. Юля была рядом — слишком близко. Лена чувствовала жар, исходящий от её тела, слышала её прерывистое дыхание. — Юль... — Лена прошептала это в самую шею Волковой. — Расскажи мне что-нибудь. Не про школу. Не про Макса. Про себя. Почему ты такая? Юля замерла. Она лежала на боку, подложив руку под голову, и смотрела в обшивку потолка. — Какая «такая»? Дерзкая? Хамка? Гопница с Сокола? — Она замолчала, и в этой тишине было слышно, как остывает двигатель — трык, трык, трык. — Все думают, что я просто сорвалась с цепи. А я просто никогда на ней не сидела, Лена. Моя мать... она не Инесса. Ей не нужны мои пятерки. Ей вообще нихера не нужно, кроме того, чтобы я не сдохла раньше времени и не притащила ментов в дом. Она работает на три ставки, приходит домой как зомби, пьет дешевое вино и вырубается под телевизор. Я для неё — как шум за стеной. Вроде есть, а вроде и пофиг. Юля перевернулась на другой бок, лицом к Лене. Теперь их носы разделяли считанные сантиметры. — Я не злая, Катина. Я просто... наэлектризованная. Если ты всю жизнь растешь в месте, где на тебя всем насрать, ты начинаешь искрить, чтобы тебя заметили. А потом привыкаешь. Это как броня. Если я не буду кусаться, меня сожрут. Понимаешь? — Понимаю, — Лена протянула руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулась шрама на брови Юли. — А я росла там, где на меня смотрели под микроскопом. Каждый шаг, каждый вздох — в отчет. Я завидовала твоему шуму. Мне казалось, что лучше быть никем, чем быть чертежом. Юля перехватила её руку. Её ладонь была горячей, почти обжигающей. — Мы два урода, Катина. Сломанные игрушки. Ты — слишком правильная, я — слишком испорченная. Но здесь, в этой консервной банке, мы просто... мы. Холод начал пробираться сквозь щели в дверях. Лена непроизвольно вздрогнула. Юля молча потянула плед выше, укутывая их обеих. Это было странное, непривычное движение — лишенное агрессии, почти нежное. — Двигайся ближе, — скомандовала Юля. — Замерзнешь нахрен, а мне потом отвечать перед твоим фикусом. Лена придвинулась. Её спина прижалась к груди Юли. Это было так просто — движение тел в ограниченном пространстве. Запах Юли — смесь «L&M», дешевого дезодоранта и чего-то еще, глубокого, кожного — заполнил легкие Лены. Это был запах опасности, ставшей домом. — Ты пахнешь дождем, — прошептала Юля куда-то в затылок Лены. — И чем-то еще... дорогим. Шампунем твоим ебаным за миллион рублей. Выветрится скоро. Будешь пахнуть бензином и трассой. — Мне нравится, — ответила Лена. Она закрыла глаза. Паника, которая грызла её весь путь от Москвы, начала отступать. — Юль, а если нас правда поймают? Завтра. Или через час. — Значит, мы хотя бы один раз успели разогнаться до сотки, — Юля обняла её, прижимая сильнее. Её рука легла Лене на живот, и через тонкую ткань толстовки Лена чувствовала каждое движение её пальцев. — Знаешь, че самое паршивое? Я ведь не хотела тебя в это втягивать. Я думала — поиздеваюсь над отличницей, посмотрю, как она краснеет, и забуду. А ты взяла и прыгнула. Ты же ебанутая, Катина. Ты вообще не представляешь, что такое реальность. — Я представляю, что такое «не ты», Юля. И мне там больше места нет. Они замолчали. На улице Максим завел тихий разговор сам с собой, слышались его шаги по гравию. В лесу ухнула сова. Мир за пределами машины казался враждебным, огромным чудовищем, готовым проглотить их обеих. Но внутри салона, в этом крошечном пузыре тепла, было безопасно. Юля начала медленно поглаживать плечо Лены. Простые движения. Вверх-вниз. Без подтекста, просто чтобы убедиться, что они обе здесь, что они из мяса и костей, а не из программного кода и родительских ожиданий. — У тебя кожа такая тонкая, — Юля провела большим пальцем по лениному запястью. — Кажется, надавишь чуть сильнее — и синяк. Как ты собираешься выживать? Там, на трассе, никто не будет спрашивать про твои олимпиады. Там надо зубы показывать. — Ты научишь меня, — Лена повернула голову, глядя на Юлю снизу вверх. — Ты ведь уже начала. Юля посмотрела на неё странно. Её лицо смягчилось, исчезла эта вечная складка между бровями. В тусклом свете она выглядела не как гроза школы, а как просто девчонка, которой чертовски страшно, но которая никогда в этом не признается. — Научу, — выдохнула она. — Куда я денусь. Ночь тянулась медленно, как жевательная резинка. Сон не приходил — мешали мысли и холод, который все равно побеждал плед. Лена чувствовала, как затекает рука, как неудобно упирается в бок какая-то железка на сиденье, но она не хотела шевелиться. Эта близость была наркотиком. Она впервые в жизни не должна была ничего изображать. — Юль, а Максим... — начала Лена, но Юля перебила её. — Максим — золотой парень. Ему досталось не меньше нашего. Его отец — полковник, мужик со стальным характером и взглядом убийцы. Когда он узнал про Макса... ну, про то, что ему девчонки не интересны... он его чуть не забил. Прямо в гостиной, на ковре. Я тогда его из дома вытаскивала. Он неделю у меня жил, в туалет сходить боялся. Мы с ним — как два огрызка одного яблока. Мы прикрываем друг друга. Поэтому не ревнуй. Он тебя не тронет, и я его не трону. Мы просто... выживаем вместе. Лена почувствовала укол стыда за свою прошлую ревность. Весь её мир раньше был плоским, черно-белым. Были «хорошие» и «плохие», «правильные» и «оторвы». А теперь она видела полутона. Видела боль под курткой-косухой и страх под дерзким смехом. — Мне жаль, — прошептала она. — Не жалей. Жалость — это для слабых. Нам нужна ярость. Чтобы ехать дальше. Чтобы не повернуть назад, когда станет совсем паршиво. Юля приподнялась на локте, глядя Лене в глаза. Её лицо было совсем рядом. Лена видела каждую ресничку, видела маленькую родинку у самого уха. Напряжение в воздухе снова стало ощутимым, почти осязаемым. Оно вибрировало, как высоковольтный провод. — Ты ведь сошла с ума, Катина? — Юля повторила вопрос, но теперь в нем не было издевки. Только горькое знание. — Да. Окончательно. Юля медленно, словно давая Лене время передумать, склонилась ниже. Лена затаила дыхание. Сердце колотилось в ребрах, как пойманная птица. В этот момент не было ни Инессы, ни школы, ни ментов, ни Максима на улице. Было только тепло юлиных губ, которые коснулись её щеки — едва-едва, почти призрачно. — Спи, рыжая, — выдохнула Юля ей в кожу. — Завтра будет длинный день. Нам надо дотянуть до границы области. Юля снова легла, притягивая Лену к себе спиной. Лена слушала её сердцебиение — ровное, сильное. Постепенно холод перестал казаться таким кусачим. Тепло тел, общая судьба, запах старой машины — это и была её новая реальность. Простые движения. Дыхание в такт.

***

Она заснула под утро, когда небо начало приобретать грязно-серый оттенок. Ей снились аэродромы, бесконечные взлетные полосы и голос матери, который становился всё тише и тише, пока совсем не исчез в реве воображаемых турбин. «Нас не догонят», — была последняя мысль перед тем, как провалиться в глубокий, тяжелый сон. Разбудил их стук в окно. Максим стоял снаружи, бледный, с красными от недосыпа глазами. — Подъем, девчонки! Пора валить. Я слышал по радио... ну, в этой тачке только одна волна ловит, но там передавали. Ищут рыжую девочку в светлом плаще. Инесса Всеволодовна не поскупилась на объявление. Лена подскочила, запутавшись в пледе. Паника мгновенно вернулась, сжимая горло. — Уже? Юля уже сидела, потирая лицо ладонями. Она выглядела помятой, но взгляд был холодным и собранным. — Спокойно, Катина. Плаща у тебя больше нет, мы его вчера в лесу прикопали. Теперь ты — одна из нас. Макс, сколько бензина? — Литров пять. До заправки дотянем, если повезет. — Значит, везет, — Юля вылезла из машины, потягиваясь до хруста в суставах. — Лена, выходи. Пора входить во вкус. Лена вышла. Ноги затекли, всё тело ныло, но когда она вдохнула холодный утренний воздух, она почувствовала странную чистоту. На ней была юлина толстовка, её волосы были спутаны, а на лице не было ни грамма косметики. Она выглядела как обычная девчонка, сбежавшая из дома. И это было лучшее чувство на свете. Они загрузились в машину. Юля села на переднее, Лена осталась сзади. — Куда теперь? — спросил Максим, заводя мотор. «Девятка» зачихала, затряслась, но все же отозвалась на команду. — На юг, — скомандовала Юля. — Там теплее. И там нас сложнее будет вычислить в толпе туристов. Машина тронулась, выезжая с бетонной площадки на разбитую грунтовку. Лена смотрела на удаляющийся недострой. Это было их первое убежище. Место, где она перестала быть проектом и стала человеком. — Юль, — позвала Лена. — Че? — Я курить хочу. Научишь? Юля обернулась, её губы тронула мимолетная, почти нежная улыбка. — Научу, рыжая. Только не кашляй мне в салон. Машина выехала на трассу. Огни аэродрома остались далеко позади, но ощущение полета не исчезло. Оно было внутри. В каждом «простом движении» Юли, когда та переключала радио, в каждом повороте руля Максима, в каждом вздохе Лены. Они были ничьи. Они были свободны. И пока эта колымага ехала, пока сердце Юли билось рядом — Лена знала, что она сошла с ума не зря. Дорога расстилалась перед ними серой лентой, уходящей в бесконечность. Впереди было триста километров до следующего города, пустые карманы и полная неизвестность. Но когда Юля протянула назад руку и Лена снова переплела с ней пальцы, стало понятно: это только начало. Арка II началась, и назад дороги нет. Только газ в пол. Только они и любовь, которая пахнет бензином и риском. — Нас не догонят? — прошептала Лена, скорее себе, чем им. — Никогда, — ответила Юля, не оборачиваясь. И «девятка» рванула вперед, исчезая в утреннем тумане, унося в себе три сломанные судьбы, которые решили, что лучше разбиться на скорости, чем гнить в тишине.