Завтрак в Америке

Чтобы закрепить позиции, Азирафаэль на оставшиеся дни плавания установил некоторые правила. Не то чтобы они были в какой-то мере озвучены, они являлись негласными и от этого более строгими, но намеки на них безызбежно проявлялись в поведении, так что Кроули быстро догадался, что к чему. Правила ограничивали их общение. Они не встречались нигде на лайнере, кроме как в ресторане три раза в день, где Кроули лихо продолжал изображать из себя слепого, подставляясь под прикосновения Азирафаэля. Он даже где-то выудил стильную трость с набалдашником в виде змеиной головы и расхаживал с ней, очень довольный своим новым образом. Потом еще оказалось, что змея в трости настоящая. Изредка она шипела, выдавая, когда Кроули был особенно в скверном расположении духа. Кроули поглаживал ее большим пальцем, и она замолкала. Но, в любом случае, у всякого правила есть исключение. Если уж раскидываться такими банальностями как «исключения, подтверждающие правила», то стоит прежде всего отметить, что на резком контрасте между «можно» и «нельзя» сразу становится понятно, зачем правила вообще создаются. Азирафаэль мог бы гордиться своей мудростью, но пребывание в «исключении» сбило с него всю спесь. А началось все с дождя. На четвертый день путешествия небо заволокло свинцовыми тучами, а волны, бившиеся о борт, стали очень массивными, звук от них был гулкий, тревожный. Азирафаэль вспомнил, как Кроули интересовался спасательными шлюпками. Отношения Кроули с потоком времени имели странный характер. Иногда Кроули останавливал этот поток, а иногда вынуждал его двигаться быстрее, но старался не слишком усердствовать с этим. Порой он путал прошлое с будущим или с тем, что, как ему казалось, могло стать будущим. Он чувствовал что-то, связанное с потоплением лайнера, что-то, связанное с нехваткой шлюпок и гибелью людей. Азирафаэлю не хотелось в этом участвовать. И он решил уточнить. Это было вовсе не наплевательское отношение к собственным правилам. Но плеск гигантских волн, уже заливавших палубу, заставил его подскочить на месте и отправиться к Кроули. Волнение было настолько сильным, что Азирафаэль даже перепутал двери и очень удивился, когда ему открыла дама в совершенно неприемлемом обличии, в неглиже, довольно симпатичном, на вкус ангела. Она определенно ждала кого-то другого, но оценив, кто перед ней, не сильно возражала. Азирафаэль поспешил отвести взгляд, извиниться и отправиться восвояси, игнорируя вздох разочарования за спиной. Из-за этого маленького происшествия вторжение в каюту Кроули получилось несколько суетливым. Азирафаэль юркнул внутрь без стука и закрыл за собой дверь с такой стремительностью, как если бы за ним гнались – странная фантазия, подогреваемая и так незатухающей нервозностью. Но это оказался прямой маршрут «из огня в полымя». И если человеческое пламя еще можно было пережить, то от адского у Азирафаэля были вполне четкие противопоказания. По встрепанным рыжим волосам Кроули можно было с уверенностью сказать, что он только проснулся. Он стоял в расстегнутой рубашке и с подтяжками, печально свисающими вдоль его бедер. Он недоуменно моргнул, будто размышляя, спит ли он по-прежнему и какого рода сон ему тогда снится. Ответ на последний вопрос его явно удовлетворил. – Чем обязан? – спросил он буднично, продолжив застегивать манжеты на рукавах. Азирафаэль не пялился. Он не увидел постели со смятым одеялом, так же как не увидел длинную шею Кроули, должно быть, еще теплую после сна. Он об этом не думал. Ему хватало других забот. – Я насчет твоего дара предвидения, – сказал он. Пряча глаза, он нашарил стул и сел. Без разрешения. Если начинать быть беспардонным, то нужно следовать этому курсу до конца. Еще у него слегка дрожали колени, так что стул действительно пришелся к месту. Устойчивости не добавляло и то обстоятельство, что корабль от штормового ветра и тяжелых волн начал раскачиваться из стороны в сторону. Легковесная мебель в каюте отъехала в сторону на пару сантиметров, издав безжалостно пронзительный скрип. Это не успокаивало. – Дара? Ты меня с кем-то путаешь, у демонов не бывает никаких «даров». Только проклятия. Кроули с несвойственной ему педантичностью (или, если угодно, медлительностью) застегнул рубашку и принялся за галстук. Тема разговора его не то чтобы сильно интересовала. – Если подумать, предвидение можно назвать проклятием, – согласился Азирафаэль. Он был готов сказать, что попросят, лишь бы Кроули пролил свет на происходящее. – Я же кучу раз тебе говорил – я не обладаю способностью предвидеть. Просто хорошо угадываю. Кроули предпочитал рассматривать себя в зеркале, подбирая цвет галстука, чем удостаивать Азирафаэля вниманием. – Ты спрашивал про спасательные шлюпки... На Мавритании! Этот корабль уже зарекомендовал себя как надежный и безопасный транспорт. Люди значительно продвинулись в кораблестроении, знаешь ли, особенно если сравнивать с прошлым веком. Вот эта фирма, а еще лайнеры «Олимпика». Они еще лучше, мощнее, больше... При упоминании «Олимпика» Кроули промычал что-то невнятное. – Что ты хочешь этим сказать? – зацепился за это мычание Азирафаэль. – Не люблю быть свидетелем твоего самоуспокоения, – фыркнул Кроули. – Надежность, безопасность. Гарантии... Это словечки из рекламного буклета? Нет никаких гарантий, ангел. Смысл в том, что случиться может все, что угодно. Даже с такой громадиной, как... Словом, это не провидение. Это рациональность. – Это пессимизм. За это Азирафаэль был награжден раздраженным взглядом. – Я просто к тому, что им стоит задуматься о большем количестве шлюпок, вот и все, – сказал Кроули. – Третьему классу ужасно не повезет, если что-то случится. Оттуда смогут спастись, разве что, женщины и дети. – Почему? – не понял Азирафаэль. – У моряков есть какое-то правило на этот счет? – Пока нет, но скоро... – Кроули рассмеялся, заметив выражение лица Азирафаэля. Он завязал галстук, пригладил его и сказал: – Обычный шторм не перевернет эту посудину. Ночью, когда только начался дождь, я говорил с капитаном. Он сказал, что мы немного сбавим скорость. Опоздаем в Нью-Йорк, может, на день. Зато без происшествий. – Ты говорил с капитаном? – спросил Азирафаэль. Ревность в его вопросе не была чем-то неочевидным. Он не знал, что Кроули общается с другими людьми на корабле. Сам-то он сидел в каюте безвылазно, только читал книги. – То есть опоздание тебя не смущает? – хищно уточнил Кроули. – Вот так ты беспокоишься о бедных пропавших людях из Джорджии? Понял. Да, я говорил с капитаном. У него нашлась чудесная бутылочка бренди. Мы посидели какое-то время после полуночи. Окончательно разобидевшись, Азирафаэль поник и выпятил нижнюю губу. Ладно, он сам ограничил их общение, вот Кроули и заскучал. Контроль над Кроули в их отношениях у Азирафаэля был. Но оставались вещи, которое он не мог контролировать – например, желание Кроули развлечься с кем-нибудь другим. – Значит, шторм – не проблема для Мавритании, – сказал Азирафаэль, с трудом возвращаясь к более насущному вопросу. – А что, по-твоему, проблема? – Не знаю. Пираты с пушками? Киты? – Киты? – Ага. Как считаешь, кит может боднуть корабль? – Э-э, зачем бы ему это понадобилось? – Из жажды мести, конечно. Хотел бы я увидеть кита, – Кроули, наконец, отвернулся от зеркала и уставился на Азирафаэля. – Может, выйдем наружу? Когда шторм закончится. Здесь Азирафаэлю пришлось отказать не столько из-за своей природной вредности, сколько из-за искренней неготовности выходить на палубу. Смотреть на океан было выше его возможностей, особенно эмоциональных. Слишком грандиозно это все. Иногда Азирафаэль уставал восхищаться творениями Богини. Кроули не стал его долго уговаривать. К сожалению. – Пойдем обедать или?.. – Я вернусь к себе, – ответил Азирафаэль. Заметив, что Кроули протирает очки с явным намерением надеть их, он спросил подозрительно: – А ты куда собрался? – У меня тут встреча неподалеку. Азирафаэль тут же вспомнил женщину в неглиже по соседству, и его подозрение стало еще более острым и чутким. – Турнир по покеру намечается, – сказал Кроули. – Ты ведешь себя, как ребенок. Personne ne l'aura. Да, ангел? Его глаза загорелись люминесцентно-желтым от едва скрываемого раздражения. – Я не понимаю французский, – пробормотал Азирафаэль почти примирительно. – Не читал «Собор Парижской Богоматери»? Ознакомься. Много нового узнаешь для себя. Или про себя. – Я не читаю современную литературу. Особенно если не знаком с автором лично. Кроули усмехнулся без всякого веселья и надел очки. Азирафаэль поспешил убраться подальше, но остановился в конце коридора, немного помедлив. Он вовсе не следил и не вынюхивал – ангелы таким не занимаются – просто заинтересовался резной росписью на стене. Впрочем, когда он краем глаза увидел, что Кроули прошел мимо соседней каюты, роспись перестала иметь какое-либо значение. * * * В следующие несколько часов он не мог сосредоточиться. Для ревности не было ни малейшего повода, и все же она прочно обосновалась в его голове. Он не читал, по крайней мере, ничего не запомнил из того, что прочел, только смотрел сквозь страницы и непроизвольно сцарапывал уголок книги. Какие-то картинки вспыхивали у него перед глазами, он даже жмурился и мотал головой, чтобы от них избавиться. Они исчезали, но возвращались. Азирафаэль пропустил обед, а потом ужин. Не пришел в назначенное время. Он чувствовал себя больным и несчастным. Мавритания, вторя его настроению, грузно покачивалась на волнах, издавала лязгающий надсадный гул. Собственные метания Азирафаэлю порядком надоедали. Он пытался сделать из них какой-нибудь вывод и терпел неудачу. Это происходило каждую встречу с Кроули. Его тянуло к демону, но он осознавал, что так нельзя, и упрекал себя за открытость. Любое действие клеймилось ошибочным и безрассудным. Он улыбался Кроули, поддерживал беседу, какой бы она ни была, лишь бы она длилась дольше, пил с ним, спорил, делил с ним все, что только можно разделить в человеческом мире (или почти все). Он хотел больше времени проводить вместе, а потом понимал, что любого времени будет недостаточно. Нужно больше. И это было неправильно. Видеть взаимность в каждом взгляде и жесте Кроули – тоже было неправильно, откровенно говоря. Азирафаэль стаскивал себя с небес на землю – если выражаться так не значит богохульствовать – давал отрезвляющие пощечины (порой и себе, и Кроули) и изнывал где-то глубоко внутри. Из слова «нельзя» в его голове был выстроен сигнальный костер, огромный, предупреждающий. Азирафаэль слушался. На его принципах держалось хрупкое равновесие. Что будет, если (когда) оно рухнет, он не знал. Боль утихнет, решил Азирафаэль. Рано или поздно. Она имела начало, значит, будет иметь и конец. Ничто не длится вечно. Пока что эти слова не имели никакого смысла. В них не было содержания, в них отсутствовала жизнь, они казались издевкой и передразниванием, бесплодными попытками утешить, настолько жалкими, насколько это вообще возможно. Целую ночь Азирафаэль грезил наяву. Он застрял на грани между своими мыслями и снами, не видел, где начиналось одно и заканчивалось другое, и его это пугало. Он то лежал, завороженный смутными образами, то приподнимался на локтях, изучая комнату, и образы продолжали клубиться перед его глазами. Свет его ночника давно погас, а в темноте нельзя было разобрать, что реально, а что нет. Ближе к завтраку иллюзия развеялась. Мавритания перестала качаться, замерла, и Азирафаэль понял, что лайнеру действительно ничего не угрожает. Не сегодня. Кроули был прав. Постепенно все пришло в норму. После каждой такой ночи Азирафаэлю казалось, что в нем что-то переменилось и теперь все будет по-другому, но это была просто усталость. Яркие эмоции вчерашнего дня стали теперь только тенью самих себя. Азирафаэль никак не мог взять в голову, из-за чего он так переполошился, разве произошло что-то страшное? Может, непоправимое? Может, что-то такое, на что он потратил впустую уйму времени и теперь пожинал прах вместо того, чтобы упиваться любовью и светом, данными ему еще на Небесах? Да вроде нет. В обеденное время к нему постучался Кроули. Его присутствие угадывалось безошибочно, даже сквозь закрытую дверь. – Открыто! – крикнул ему Азирафаэль, спуская ноги с кровати. Он огляделся вокруг, словно только пришел в себя, и увиденное ему не понравилось. Некоторые из кресел были перевернуты во время штормовой качки, а он даже не заметил этого. Покрывало смялось от беспокойного дерганья ног, и раскиданные по нему книги напоминали гнездо странной встрепанной сороки. Азирафаэль был этой самой странной сорокой. Кроули никак это не прокомментировал. – Ты вчера не пришел, – только и сказал он. – Ты хочешь обедать? – Нет, – произнес Азирафаэль, разглядывая свои затекшие ступни, как будто это единственное, что представляло для него интерес. Искренне не ожидавший такого ответа Кроули замер, как вкопанный. Даже не оборачиваясь к нему, Азирафаэль ощутил исходящее от него извинение за вчерашние слова и, конечно, простил его. Но сам Кроули, должно быть, едва ли догадывался о происходящем. – Все хотел спросить: как же ты смог участвовать в турнире по покеру, если все думают, что ты слепой? – спросил Азирафаэль. Он сумел разрядить обстановку. Кроули заметно расслабился, даже привалился к стене плечом, полагая, что больше нет никакой угрозы. Азирафаэль вовсе не хотел, чтобы он чувствовал, будто есть угроза. Этот вопрос про покер действительно всплывал у него в голове на протяжении ночи, как и множество других. Но если другие вопросы заставляли его стонать от подступившей боли, то от вопроса про покер он невольно улыбался. «Кроули, Кроули, Кроули», – думал он. Такой ответ его вполне устраивал, хоть он и не был истиной в последней инстанции. – Это был турнир среди пассажиров второго класса, там меня никто не знает, – ответил демон. – Но меня все равно быстро выгнали. Из-за этого, – он коснулся дужек очков, – решили, что я жульничаю. К тому же, карты в них отражались. Нелепо, да? Азирафаэль неопределенно повел плечами. – Но я остался, повнушал игрокам всякие алчные чувства, едва не дошло до массовой драки, – продолжал Кроули. – Тебе бы стоило там поприсутствовать и приструнить меня – я совершенно распоясался. Он замолчал, и последняя фраза зависла в воздухе, с каждой секундой становясь все более и более неподъемной. Двусмысленной. Азирафаэлю не хотелось это выслушивать. Ничего такого в ближайшее время. – Я не пойду на обед. Так что, если ты не против... я бы предпочел остаться один. Кроули послушно отлип от стены. – Так что... до завтра? – уточнил он. – Или ты не выйдешь отсюда, пока мы не доплывем до Нью-Йорка? – Я не... Плыть оставалось три или четыре дня. Азирафаэлю не составило бы никакого труда залечь на этот срок, окутавшись жалостью к себе и прокручивая разные варианты, как бы все могло быть, если бы, и как все будет, исходя из тех данных, что у него уже имелись. Бессмысленно. Бессмысленность – это такие рыхлые пласты земли, перемешанные между собой, вроде вязкой грязи, в которой ничего не вырастет, но зато там можно что-нибудь закопать. И откопать при желании. В этой бессмысленности, под верхними слоями, лежала решимость – нечто без явной инструкции по пользованию. Азирафаэль достал ее и крутил в руках, не понимая, что с ней делать. Либо позволить ревности завладеть им до такой степени, что она выжжет его изнутри и не оставит никаких сил, либо сократить поводы для ревности до небывалых количеств. Существовал и третий путь – признать, что люди не вечны и Кроули вряд ли когда-нибудь будет привязан к ним всерьез. Но это глупо, потому что совсем не гасит то пламя, которое постоянно требовало чужого времени и внимания. Лежать и думать о том, как Кроули замечательно развлекается где-то не с ним, было невыносимо. Так что Азирафаэль сказал: – Ты ведь хотел посмотреть китов? – Не уверен, что они здесь плавают, – осторожно сказал Кроули, удивившись такой перемене. – Они же не дураки – плавать возле кораблей. – Но ты бы хотел выйти на палубу? Осмотреться. – Конечно. – Можем пойти туда ночью, – предложил Азирафаэль почти скороговоркой. Чтобы не успеть передумать. Даже эта скороговорка была в его понимании чем-то героическим. – Это... – начал было Кроули, но быстро захлопнул рот, пока оттуда не вылетело ничего лишнего. Он даже шумно сглотнул, словно отправляя непрошенное слово куда-подальше. – Ладно. Договорились. Он ушел, от неловкости став еще более угловатым и дерганным, чем обычно. Азирафаэль посмотрел ему в спину с нежностью и не отводил взгляд, даже спустя какое-то время после его ухода. Потом он лег обратно, чувствуя, как его болезнь понемногу отступает. По крайней мере, ее хватка ослабла – из-за очевидного несоответствия между настоящим Кроули и ночными наваждениями. * * * Пассажирам не позволялось выходить на палубу глубокой ночью, но Кроули щелкнул пальцами, и весь персонал лайнера, которого эта вещь заботила, отвлекся, ни в коей мере не интересуясь двумя джентльменами, проскользнувших из теплого осветленного коридора на морозный воздух. Ощущение, что они делают нечто запретное на многих уровнях своего существования, будоражило Азирафаэля. Конечно, пугало тоже – как и всегда, на задворках сознания мелькала мысль, что их вместе увидит кто-нибудь из «своих» и тогда они оба будут наказаны. За себя Азирафаэль почти не волновался, он не мог представить, что с ним сделают на Небесах. А вот Кроули... И тем не менее, Азирафаэль был рад. Рад до той степени, что ему хотелось восторженно схватить Кроули и подвести его к краю – и в тех значениях, о которых сам Азирафаэль еще не помышлял. Так что он мог сделать это только буквально. Он дотронулся до рукава Кроули и позвал того за собой, поближе к борту. Было достаточно ветрено. Кроули кутался в пальто и придерживал шляпу до тех пор, пока ему не надоело и он чудом не приказал ей оставаться на месте. Не сговариваясь, и Азирафаэль, и Кроули заглянули за борт, наблюдая, как светящаяся пена волн плещется о лайнер под мерный шум двигателя. Это длилось недолго. После шторма лайнер вновь набирал скорость, и было тревожно стоять у самой бровки, с чувством некоторой шаткости. Черный океан сливался с ночным небом – ничего не различить. Серые пласты массивных туч стремительно проносились, и сквозь прорези в них было видно звезды. Они сияли очень ярко, отчетливо, контрастировали с обступившей их тьмой. Кроули вскинул голову, вглядываясь, будто ища что-то. Жаль, что темные очки мешали понять выражение его лица. – О чем ты думаешь? – спросил Азирафаэль раньше, чем осознал, на сколько это был личный вопрос. Кроули перевел взгляд на горизонт и с деланным безразличием пожал плечами. – Ни о чем, – поспешил соврать он. – Тут очень мило. Мне надоело торчать внутри. Хотя это была игра воображения, сейчас он казался очень хрупким. Азирафаэль беззастенчиво рассматривал его профиль, тонкие поджатые губы и острые скулы, лишь слегка подсвеченные наружными фонарями. Стоило как можно лучше запомнить этот момент. У ангела в «коллекции» уже имелись подобные эпизоды, и вот он любовно добавлял к ним еще один. Изредка он оживлял эти воспоминания – и невольно попадал в прошлое, в уютную атмосферу их встречи. Неожиданно Кроули повернулся к нему, и Азирафаэль в первый момент замер, застигнутый на месте преступления. Затем отвел глаза. – А я думаю, что мы в последнее время стали жутко ленивыми, – затараторил ангел как ни в чем не бывало. – Раньше мы постоянно путешествовали. На лошадях! Как вспомню, так все болеть начинает. А сейчас, когда появился всякий транспорт... удобства... Мы засели в Лондоне. – Я вот намереваюсь прикупить автомобиль, когда вернусь обратно в Европу, – сказал Кроули. – Мне попадались замечательные модели, но пока все как будто не то… Могу тебя прокатить, когда куплю. – Вот к автомобилям я пока не привык, – пробормотал Азирафаэль, отчего-то смутившись. – Жуткое дело, все эти аварии... Развоплотит еще. Кроули снисходительно ухмыльнулся. Вид его, тоскующего по звездам и, возможно, по своему ангельскому прошлому, исчез без следа, уступив место этому самодовольному ублюдку и фразочкам про «прокатить». Азирафаэль пока не нашелся, как ему ответить. Ветер усиливался, трепал волосы, забирался под одежду. Азирафаэль сначала лишь ежился, вжимал голову в плечи, а затем, не стерпев, повлек Кроули за собой, внутрь. Тот не без сожаления бросил последний взгляд на океан и звездное небо и отправился следом. Вернувшись в тепло, Азирафаэль позволил себе расслабиться. Его щеки и пальцы были ледяными, мышцы почти не двигались, ему поскорее хотелось выпить чего-нибудь согревающего. И вовсе не чая, что-нибудь покрепче. Он предложил Кроули. Тот медленно, задумчиво кивнул. «Это свидание?» – чуть было не сказал Кроули несколькими часами ранее, но благоразумие повелело ему вовремя замолчать. Теперь, конечно, можно с уверенностью сказать, что это было свидание. Азирафаэлю понравилась бы эта мысль, если бы он разрешил себе об этом думать. Но он предпочел все отрицать. Все отрицать, а потом пить наедине с Кроули, балансируя на грани, ловя на себе его жадные, неприкрытые взгляды и отвечая такими же, но немного... более праведными. По всей видимости, Кроули думал в этом же направлении. Он вел себя скромнее обычного, чувствуя, что они подбираются к чему-то, с чем не справятся. Каюта Азирафаэля по-прежнему сохраняла следы его ночного помешательства. Кроули не вдавался в подробности в первый раз, когда заходил, но теперь он сказал: – Что здесь произошло? – Сам знаешь – был шторм, – бесцветно ответил Азирафаэль, поднимая одно из кресел и жестом приглашая Кроули сесть в него. Они расположились за столом, подальше от развороченной постели. Азирафаэль разлил по бокалам херес, который Кроули обычно не мог терпеть, но сейчас был согласен и на него. Они выпили, и Азирафаэль испытал ни с чем несравнимое удовольствие от вкуса и от ощущений внутри. Он понемногу оттаивал после морозного ветра. – Я, кажется, совсем забыл про еду, – сказал он. – Надо будет завтра пообедать. Ты составишь мне компанию? – Конечно, – ответил Кроули. – Забыть про еду – как-то совсем на тебя не похоже. – Иногда такое случается, – лаконично произнес Азирафаэль. Ему не хотелось развивать эту тему. Настолько сильно, что он мог бы нагрубить. Сказать: «Откуда тебе знать, что на меня похоже. Мы не виделись двадцать лет» – и наблюдать, как Кроули теряется от неожиданного выпада. Это был бы славный способ все испортить. Но Азирафаэль предпочел сменить тему. – Я волнуюсь по поводу моего расследования в Америке. Знаешь, я не так уж часто проводил расследования. И, как правило, все они были связаны с человеческими делами. Мелкие интрижки. Ничего особенного. Сейчас все гораздо серьезнее. – Я думаю, ты справишься, – сказал Кроули, салютуя ему бокалом. То, с какой легкостью и непосредственностью он это сказал, заставило Азирафаэля мягко улыбнуться. И быстро, почти не раздумывая, спросить: – А если нет, ты мне поможешь? – Не то, чтобы я любил детективы. Но, думаю, да, – пожал плечами Кроули. – Мое дело отнимет у меня не так уж много времени. Будет жалко уехать так быстро. Затратить на дорогу больше времени, чем на пребывание там! К тому же американцы, ангел... я бы не хотел оставлять тебя с ними одного. – Там настолько все плохо? – полюбопытствовал Азирафаэль, принимая заботу, которую к нему проявлял Кроули, как должное. Кроули по-разному демонстрировал свои чувства – очевидно и неочевидно. Ронял что-нибудь вскользь, причудливое переплетение истинных смыслов, смыслов внушаемых и подсознательных, которые демон и сам едва ли понимал. Азирафаэлю нравилось распутывать этот клубок. – Сейчас да. Не во всех штатах, – сказал Кроули, – но в Джорджии точно. А еще мне кажется, что там все гораздо хуже, чем я думаю. Мне часто приходят благодарственные письма за мою работу в Новом свете. Начальство очень довольно. А я ума не приложу, что там творится! Очередная испанская инквизиция? Американская инквизиция? Звучит глупо, но все равно предлагаю готовиться к худшему варианту событий. – Ты пессимист. – Самое страшное, что... нет. Я не пессимист, – Кроули мрачно поднял наполненный хересом бокал. – За что будем пить? – За человечество! – предложил Азирафаэль. – За людей, чтобы они друг друга не переубивали хотя бы в следующую сотню лет. Звон бокалов сделал напряженную тишину очевиднее. Было что-то приятное в противоречии между неловкостью и определенностью. Как будто они думали об одном и том же, хотели одного и то же, но им не хватало маленькой последней детали. Кусочка паззла. Азирафаэль думал, что же это за кусочек? Он думал, что же в этой недоговоренности такого привлекательного, что заставляет его раз за разом возвращаться к ней. Может быть, иллюзия понимания? Пока он не протянул руку и не коснулся Кроули, возможно все. Он хорошо себе представлял, как Кроули отскакивает от него, шипя от ярости и отвращения. Но также он хорошо представлял и обратную картину. Может быть, даже слишком хорошо. Невозможность пробраться Кроули в голову выматывала, внушала чувство беспомощности. Кроули уже соврал на вопрос, о чем он думает. Ускользнул. Это нечестно. Хотя и Азирафаэль не торопился делиться своими соображениями. – Я всегда считал тебя наивным, – начал Кроули. – Очевидно. Все ангелы такие. Но со временем я стал понимать, что самый наивный тут я. Мне кажется, что мои злодейства самые хитрые и коварные, но люди меня переп... левывают каждый чертов раз. То, что я делаю, это просто бесполезный пшик. Я вечно их недооцениваю. – У меня та же проблема, – сказал Азирафаэль и, поймав на себе недоуменный взгляд, пояснил: – Люди, помимо зла, способны на такие щедрые, благородные и жертвенные поступки, что мои благословления тускнеют в сравнении с ними. Крайности, мой друг. Человеческая жизнь – это просто череда крайностей. Взамен ответа Кроули издал звук, похожий на «ммм-ннг», то ли соглашаясь со сказанным, то ли смущаясь от обращения. Азирафаэль не знал, что конкретно подбивает его говорить «мой друг» или «мой дорогой», однако ему нравилось наблюдать, как Кроули на короткий миг приходит в замешательство, а затем на его губах появляется едва заметная самодовольная ухмылка. Впрочем, это наблюдение – как и множество других мельчайших наблюдений – не давали Азирафаэлю просчитать, что, собственно, случится, если он накроет своей ладо нью расслабленную руку Кроули.