Завтрак в Америке

Каким бы бесконечно-тягучим не казалось плавание, оно подошло к концу. Жизнь разделилась на «до» и «после». «До» было далеким и ненастоящим, а «после» – маловероятным. Складывалось ощущение, что кроме давящих своим вкрадчивым уютом внутренностей лайнера ничего не существует. Первый день вспоминался с трудом и толикой недоумения. Смазанный сон с фантастическим нереалистичным сюжетом. Азирафаэль стоял в очереди на посадку, полный надежд на путешествие. Полный определенного видения, как все должно сложиться. Сейчас это было попросту глупо, потому что не предугадывало множественных элементов хаоса. Или хотя бы самого главного элемента – Кроули. Появление демона не то чтобы все испортило, а как будто плеснуло воды на акварельное изображение. Четкая картина с готовностью растеклась по холсту, краски перемешались, создавая нечто совершенно новое. С Кроули Азирафаэль уже не задумывался ни о чем заранее, не строил планов. Он плыл по течению. Планы имеют свойство рушиться. А их планы вообще долго не живут. Поэтому расследование и все его составные приобрели абсурдистский оттенок. Метафизическому делу – метафизическое раскрытие. Кроули утверждал, что в таком пренебрежении ничего плохого нет. Это особенная тактика и подходить к ней надо с умом. Не искать ответ, а ждать, пока ответ сам тебя найдет. Потому что ответ – при его однозначном и явственном существовании – всегда хочет быть найденным. Любыми способами. В этом же суть Божественного замысла или?.. Кроули много чего утверждал. Последние пару дней Азирафаэль перестал ограничивать их общение и неожиданно для себя выяснил, что Кроули будет находиться рядом с ним целыми днями, дай ему только волю. Демон завалится к нему в каюту утром и сможет пребывать там до самой ночи, не мешая читать и вместе с тем бездумно выдергивая из книг Азирафаэля строчки, обретающие в его глазах какой-то особенный смысл. Иногда он вставлял ремарки, а иногда начинал выдавать потоки сознания, посреди одного из которых как раз стал известен его новый абсурдистский подход. Поначалу Азирафаэль решил, что его держат за дурачка, а Кроули совершенно неискренен в своем восторге. – Со всеми этими долгоиграющими планами жизнь становится пресной, – пожал плечами Кроули. – Люди начали скатываться в это, заметил? Плывут в Америку, видя перед собой прекрасное светлое будущее, в нетерпении, когда уже наконец можно претворить в жизнь драгоценные пла-аа-аны. А потом вдруг тонут посреди Атлантического океана. Это-то они не смогли вставить в свое расписание, не так ли? Азирафаэль молча кинул в него подушкой. Кроули исхитрился ее поймать и подложить себе под спину. – Задумайся над этим, – назидательно сказал он, устраиваясь поудобнее. – Положись на интуицию. Если не получится, вернись к скучному варианту. Задержимся в Джорджии на пару-тройку недель подольше, ничего страшного. Все равно в Европе в ближайшее время будет ой как не сладко. Азирафаэль не стал уточнять. Он уже понял, в какой разгильдяйской манере Кроули выдает свои пророчества – с мгновенным уходом от ответственности. Кроули не давал никаких гарантий, предпочитая отдать все на откуп Времени. Так или иначе, плавание окончилось на рассвете восьмого дня. Ночная темень рассеивалась под розовато-рыжими лучами, было свежо, и при каждом выдохе изо рта вырывалось облачко пара. Азирафаэль, охваченный холодом и предвкушением, осторожно спускался по трапу. Все его обгоняли, а Кроули терпеливо держался позади. В порту было не протолкнуться. Пассажиры бросились в объятия встречающих, толпа увеличилась до угрожающе небывалых размеров и поглощала всех на своем пути. Азирафаэль попытался сориентироваться, чтобы найти выход, но лишь почувствовал, как ему с десяток раз наступили на ногу. Кто-то на пробу дернул саквояж из его рук, но не слишком настойчиво. На несколько мучительных мгновений он потерял Кроули из поля зрения, но тот быстро обнаружился, крепко схватил его за предплечье и отбуксовал за собой. Сам Нью-Йорк совсем не отличался от порта. Такой же шумный, торопливый. Был декабрь, и уже выпало много снега. Он подсвечивал серые дома под пасмурным небом, гнул ветки деревьев. Изредка, не выдерживая тяжести, ветки упруго выпрямлялись, засыпая головы незадачливых горожан. В сугробах по обочинам дороги игрались дети; на них кричали, чтобы они следили за проезжающими автомобилями и не смели попадать под колеса. Роскошные витрины магазинов на центральных улицах уже были увешаны рождественскими украшениями. Вереница гирлянд и елочек уводила в скверы, где велись неспешные прогулки и катания на льду. Азирафаэль разглядывал все с восхищением и волнением. Радость людей и их ожидание праздника делали его счастливее с каждой минутой. Предубеждения к Новому Свету растворились, словно их не бывало – Америка казалась не такой уж плохой. Кроули бродил рядом с ним с совершенно нечитаемым выражением лица. Своим мнением он предпочитал не делиться, а Азирафаэль не спрашивал, боясь услышать что-нибудь угрюмое. Поезд до Атланты был только завтра утром, так что Азирафаэль и Кроули отправились на поиски ночлега. Им попалась гостиница с небольшим количеством комнат, хозяйка которой была чрезвычайно приветлива. И немного болтлива. Азирафаэль с радостью поддержал все темы, которые она ни поднимала. За пять минут разговора он узнал, что она вдова, у нее двое взрослых сыновей, которые уехали на нефтедобычу в Калифорнию, что зима нынче невообразимо холодная и что недавно она поскользнулась и едва не расшибла себе поясницу. Он бы остался слушать ее и дальше, но Кроули то и дело их нетерпеливо прерывал, ворча что-то про обещанный фильм. Они оставили вещи в своих комнатах и вновь отправились на морозную улицу. День постепенно перетекал в вечер, зажигались фонари и гирлянды, и от этого обстановка становилась более праздничной и торжественной. Азирафаэль сказал: – Очень жаль, что мы не сможем здесь отпраздновать Рождество. – Не то чтобы мне вообще полагалось праздновать Рождество, – пробормотал Кроули. – Я бы, конечно, хотел. Но мне по долгу службы нельзя. – Даже если ты блестяще выполнишь задание своего начальства? – вздохнув, спросил Азирафаэль. Кроули утвердительно замычал. После восторженного изучения небоскребов затекала шея, но оторваться от них было невозможно. Азирафаэль почти не смотрел себе под ноги и неизбежно поскальзывался. Кроули поддерживал его за плечи и шипел: – Хватит пялиться, ты похож на деревенщину! – Но где же ты еще такое увидишь! И вовсе я не похож на деревещину, у меня очень дорогой костюм, – возражал Азирафаэль. – Этот костюм уже лет тридцать как неактуален. Среди небоскребов притулилось маленькое здание, стены которого были обклеены яркими афишами. Здесь обещали показать Гамлета (со следующей недели), фильмы о природе, мультипликации и мелодрамы. Билеты оказались недешевыми, однако Кроули достаточно было облокотиться на стойку кассы и требовательно поцокать ногтями, и ему все отдали без проблем. Азирафаэль поглядел на демона с укоризной, но исправлять ничего не стал – это же Кроули его пригласил в кинотеатр, пусть он и улаживает эти вопросы. Как умеет. К тому же, Азирафаэль был ни на шутку заинтригован. Пусть он и твердил всю дорогу, что ему, наверное, не понравится смотреть кино, ему все равно было любопытно. И радостно, что Кроули открывает для него что-то новое. Сам Кроули признался, что смотрел не так уж много фильмов, в основном короткометражки про космос, а теперь он взял билет на мелодраму, которая длится аж пятьдесят минут. Зал на первый взгляд ничем не отличался от театрального. Такие же ряды кресел и тяжелый красный занавес, только под занавесом был экран, а не сцена. На другом конце находился проектор и хмурый встрепанный мужичок, намеревающийся переставлять бобины с кинопленкой. Азирафаэль и Кроули расположились на средних рядах. Вокруг них образовалось пустое пространство. Если кто-то и приходил, он садился чуть поодаль. Когда свободными остались только кресла вокруг Кроули и Азирафаэля, люди отказывались садиться и вообще в бессознательной панике убегали на улицу. Так, Кроули раньше всех прознал, что соседи в кинотеатре – это не самые приятные представители человеческого рода. Демон избавлялся от них, скорее, на интуитивном уровне. Когда в зале погас свет, Азирафаэль испуганно ойкнул и начал озираться, но быстро, под насмешку Кроули, понял, что все идет как нужно. Название фильма, выведенное белыми буквами на черном экране, и первые кадры захватили внимание Азирафаэля. Если раньше ему казалось, что концепция кино напоминает театр, то сейчас он понял, что сильно ошибался. И дело заключалось вовсе не в том, что изображение было черно-белым, а звук отсутствовал и реплики героев появлялись отдельными кадрами. Актерам приходилось выражаться без слов, поэтому их игра отличалась – была более яркой, выразительной, патетичной. Азирафаэль мог прочувствовать то, что происходило на театральной сцене, тут же он столкнулся с изысканной картинкой, выдумкой, далекой от него. Но разные ракурсы съемки и их переключения завораживали. Фокусировка и акценты, которых был лишен театр. То, как подсвечивали глаза главной героини, чтобы показать ее любовные метания. Это изумительно подчеркивало эмоции. Однако сюжет был несколько плоским. Азирафаэль упустил начало, отвлекшись на визуальную часть, а потом вдруг обнаружил себя посреди драмы. Что-то шекспировское, про запретную любовь. Такие сюжеты втайне нравились Азирафаэлю, хотя он и сам бы себе не смог объяснить, почему. Что-то заставляло его искренне сопереживать героям, и теперь, отзываясь на увиденное, в нем поднималась волна напряжения. Эта волна разрешилась в тот самый момент, когда главный герой схватил свою возлюбленную за плечи и прижался к ее губам. Азирафаэль, не ожидавший такого, сидел с распахнутыми глазами. Реальность неожиданно вторглась в вакуум фантазии, созданный фильмом. Азирафаэль вдруг осознал, что сорок минут находился где-то далеко, явно не в своем теле. Такое частенько случалось с ним, когда он читал или смотрел постановку, но никогда прежде момент возвращения не был... горьким. Безрадостным. Он украдкой покосился на Кроули, пытаясь понять его реакцию на сцену поцелуя. Но тот был недвижим, серые кадры проходились бликами по его лицу, отражались в очках. Фильм закончился, и Азирафаэль не знал, что чувствовать. На вопрос Кроули, понравилось ли ему, он поначалу ответил невнятным блеянием. – В общем, да, – сказал он немного позже. Уже стемнело, и они прогуливались под фонарями. – Я не думал, что будет... что-то вроде последней сцены, – добавил Азирафаэль осторожно. – Почему бы и нет? – удивился Кроули. – К этому все шло. – Так наглядно... э-э... я полагал, их любовь будет показана более метафорически и... – Ну, знаешь, не всех устраивают метафоры. Некоторым нужно большее... К тому же, ангел, – продолжил Кроули быстро, – разве таких вещей не бывает в книжках? – Бывают, но... надо сказать, книги я читаю все-таки в одиночестве, а не с десятком людей. – А театр? – Это совсем не похоже на театр, милый, – вырвалось у Азирафаэля. Ему было досадно, что его чувство неловкости от увиденного не разделяют. Кроули, даже если и хотел что-то возразить, споткнулся на полуслове, и прогулка продолжилась в напряженной тишине. Когда они вернулись в гостиницу, хозяйка тут же захлопотала возле них, щебеча о том, что она приготовила ужин и теперь созывает всех своих жильцов. Азирафаэль обрадовался. Отличная идея, еда поднимет ему настроение. Кроули безропотно отправился за ним, хотя по его лицу было заметно, что он планировал что-то другое. Сотрапезников оказалось не так много – только одна женатая пара, не первой свежести и довольно ворчливая, и один работяга. Хозяйка с удовольствием представила всех друг другу. Потом она поинтересовалась у Кроули, почему он не снимет свои очки, на что тот отмахнулся, с готовностью ответив, что у него особая болезнь глаз. На это он получил жалостливую гримасу. Из еды на столе имелась лишь запеченная картошка с маслом, жареная курица и салат, но Азирафаэлю в любом случае было не до деликатесов. Его вкусы и предпочтения отличались разнообразием, а этот ужин был в какой-то степени даже милым. Он уже потянулся вилкой к куриному крылышку, но хозяйка торжественно объявила: – Сначала я бы хотела прочесть молитву. Азирафаэль тут же остановился. Он и забыл, что некоторые люди читают молитвы перед приемом пищи – сам он, конечно, так никогда не поступал. Он опасливо покосился на Кроули. Демон насторожился, явно раздумывая сбежать. Когда хозяйка сложила руки и возвестила: «Благословен Бог и отец Господа нашего Иисуса Христа», Кроули еле слышно процедил: «Мать» и не двинулся с места. Как будто ему что-то помешало. Пригвоздило к стулу. Все-таки молитва искренне верующего человека обладала особенной силой и не важно, на что она распространялась. Азирафаэль забеспокоился. Затем, подумав, осторожно коснулся ладони Кроули под столом, чуть погладил. Он хотел приободрить, пусть и понимал, что это мало помогает – Кроули испытывал далеко не самый приятный момент в жизни. Хозяйка благодарила за хлеб насущный и надеялась на упокой души ее дорогого мужа. Азирафаэль хотел убрать руку, но Кроули резко вцепился в его ладонь, стиснул ее так яростно, что ангел тихо пискнул от боли и неожиданности, однако мгновенно опомнился и уставился в свою тарелку, даже не пытаясь вырваться. К счастью, это движение осталось незамеченным. Хозяйка сказала: «Аминь», и Кроули отлепил свои задеревеневшие пальцы, рвано выдыхая. Он побледнел, даже покрылся испариной, но ему уже становилось легче. Азирафаэль положил свою сдавленную руку себе на колени и решил ничего с ней не делать, просто подождать, пока само пройдет. Он вполне ловко орудовал и одной рукой. – С вами все в порядке, мой дорогой? – обеспокоенно спросила хозяйка у Кроули. – Выглядите заболевшим. – Не о чем бес-с-спокоиться, – ответил тот, невольно срываясь на шипение. Сидевших за столом это нисколько не удивило, в конце концов, это странное существо было европейцем. Рабочий, однако, высказался: – А точно? Я был несколько лет назад в Сан-Франциско, когда там бушевала чума, и там все так же выглядело. Вы, случаем, с китайцами не общались? – Нет, – ответил Кроули, обнажив клыки. – Теперь у нас переносчики чумы не блохи и крысы, а китайцы? В редкие моменты он относился к подобным заявлениям без иронии. Молитва значительно испортила ему настроение и дала волю его въедливому характеру. Но Азирафаэль предпочел не реагировать, флегматично разделываясь с картошкой. В какой-то степени, та эпидемия была на его совести. Конечно, везде царствует чума, это ее суть – быть всюду, то прятаться, то приходить вновь, когда не ожидаешь, и обрушиваться на головы людям. Но в Америке это случилось впервые. Чума и Война взяли себе парочку адских лошадей и пустились исследовать Запад двадцатого века. Война вела себя скромно, лишь разжигая межрасовые конфликты, ей хватало для этого щелчка пальцев, а вот Чума оторвалась по полной. На прощание. Все уже понимают, что ей осталось не так долго. Кто придет ей на смену и придет ли кто-то, неизвестно. И все же она извивается, ища, как бы побольнее куснуть перед забвением. Небеса отправили Азирафаэля придержать ее пыл, а ему было лениво переплывать океан. Он собирался в командировку так долго, что чума закончилась сама собой. Почти три года, выходит, собирался. Чума ускользнула, чтобы заняться своими делами – она готовила новый проект с таинственным названием «испанка» и еще постепенно выкручивала на полную мощность полиомиелит. Возможно, Чуме отчасти хотелось быть побежденной, чтобы оставить, наконец, должность Всадника. – От них много проблем, – сказал рабочий, ткнув в Кроули полуобглоданной куриной ножкой. – Это все знают. Вы, случаем, не адвокат? – Нет. – Зря, – ответил рабочий авторитетно. – А чем занимаетесь? – Я торговец, – сказал Кроули. Он явно намекал на свою истинную цель прибытия в Америку. Закупка человеческих душ. По низкой цене. Торг уместен. В таком случае он даже не соврал. Азирафаэль усмехнулся, а потом решил, что это грешно, и посерьезнел. – И как я не догадался – вон на вас какой костюмчик с иголочки. Всегда надо производить приятное впечатление, чтобы впарить людям какую-нибудь чушь. – А я произвожу приятное впечатление? – спросил Кроули с нотками угрозы в голосе. – Вполне, – простодушно ответил рабочий. Но он не был дураком, поэтому быстро отстал с разговорами. Кроули явно не терпелось поскорее выйти из-за стола. Он нервозно дожидался, пока Азирафаэль доест – и тот чувствовал его жгучий взгляд на себе – а потом, когда тарелка ангела опустела, с шумом отодвинул стул, готовый кинуться в свою комнату. Он так и сделал, а Азирафаэль степенно вытер рот салфеткой, поблагодарил хозяйку за чудесный ужин и отправился вслед за ним. Кроули ждал его на втором этаже, постукивая носком ботинка. Потом он поманил Азирафаэля за собой и нырнул в свою комнату. Оказавшись внутри, Азирафаэль несколько смутился, а Кроули запер дверь, кивнул на его руку и спросил: – Ничего? Очевидно, он хотел звучать небрежно, но вышло все равно натянуто. – Ничего, – сказал Азирафаэль. В тот же самый момент он понял, насколько приятно было не признаваться. Насколько приятно было пожертвовать чем-то, даже самой малостью, для Кроули и ни словом об этом не обмолвиться. Кроули постоянно рисковал ради него и не любил трепаться на эту тему. На любое «спасибо» он говорил «заткнись», потому что, с одной стороны, демонов нельзя благодарить – у Азирафаэля вечно вылетало это из головы. Легко забыть, что Кроули – демон. С другой стороны, в таком ответе было что-то возвышенное. Азирафаэль чувствовал себя беспомощным, а затем пытался вложить всю свою благодарность во взгляд. Тогда Кроули отворачивался от него, смущенный. Сейчас Кроули задумчиво смотрел на него, будто хотел что-то сказать и боролся с собой, чтобы это сказать, а потом предложил: – Выпьем? – У нас ведь завтра утром поезд, – мягко заметил ему Азирафаэль. – Это не ответ на вопрос. – Да, конечно. Только слабоалкогольное. Комнатка Кроули была не слишком просторной, здесь вмещались только кровать, стол и платяной шкаф, ютящиеся вокруг небольшого мягкого ковра. Все было залито фонарным светом с улицы. Зажженная керосиновая лампа едва ли конкурировала с этим светом. На кровати лежали чемоданы, которые Кроули наспех побросал, прежде чем утащить Азирафаэля в кино. Азирафаэль подвинул их, чтобы присесть, и заметил, что один из чемоданов был на самом деле футляром, а не чемоданом. Футляр по размеру и форме подходил для скрипки или маленькой гитары. – Зачем тебе это? – полюбопытствовал Азирафаэль, принимая стакан с вином. Кроули отмахнулся, сказав, что он сейчас не может придумать достаточно удовлетворительную ложь, а правду он раскрывать не намерен. Он скинул свои вещи на пол, а футляр оттеснил под кровать и уселся рядом с Азирафаэлем, так резво, что едва не расплескал вино. Так он невзначай переводил тему, и Азирафаэль, конечно, повелся. Небольшое расстояние между ними заставило его отвлечься. – Вот еще интересная тема для разговора. Я знаю, почему пьешь ты, но почему пью я? – Потому что тебе нравится моя компания, но ты никогда в этом не признаешься, – оскалился Кроули. – Твоя компания мне нравится и на трезвую голову. Но мы не можем просто... сидеть здесь ночь напролет и говорить, да? Без капли алкоголя. Это было бы странно. Хотя кто решает, что странно... – Конечно, не можем, у нас ведь поезд утром. Надо поспать и чтобы при этом кровать не раскачивалась из стороны в сторону. – На Мавритании вовсе ничего не раскачивалось, – поспорил Азирафаэль, игнорируя второе дно и у этой фразы. – Там было отлично. – А как же несколько ночей шторма? – Я спал, как младенец, – безжизненно сказал Азирафаэль. Он вспомнил ночь, когда ревность разъедала его изнутри и ему было страшно. Пусть сейчас это казалось глупостью, не имеющей ничего общего с реальностью – спустя всего несколько дней Кроули здесь, рядом с ним, все, как и должно быть – этот приступ был ужасен, и Азирафаэль не мог думать о нем без внутреннего содрогания. Отголоски тех мыслей преследовали его. – Разве? – спросил Кроули. – Ты был сам не свой. Ничего не ел. Я подумал, у тебя началась морская болезнь. – Может быть. Совсем чуть-чуть. – Почему же ты не помог себе чудом? Азирафаэль передернул плечами, глядя в свой уже изрядно опустевший стакан. Он старался не обращать внимания на Кроули, который лег на локтях и вытянул свои бесконечно длинные ноги. От его близости становилось не по себе. – Ладно, пока ты окончательно не ударился в философию, – сказал Кроули. – У меня кое-что для тебя есть. Каким-то непостижимым образом он изогнулся и выудил сегодняшнюю газету. – Взял ее в порту. На четвертой странице. Азирафаэль послушно развернул газету и бегло просмотрел статьи – что-то о бирже, о футболе, какие-то криминальные сводки. Ничего конкретного, чему стоило бы уделить внимание. Кроули не выдержал ожидания и навис над ним, практически положив подбородок на его плечо, а потом ткнул в маленькую заметку в углу страницы. «Таинственные исчезновения продолжаются...» – О! – сказал Азирафаэль. В заметке говорилось о его деле в Джорджии – то, что нужно. В течение нескольких месяцев бесследно исчезло пять человек. Полиция штата сбита с толку. В этот раз жертвой стал служащий банка из Огасты, который попросту не вернулся с работы домой. – Конечно, полиция сбита с толку, – не без самодовольства сказал Азирафаэль. – Они ведь не знают, в чем там суть. – Да ты ведь тоже не знаешь, – заметил ему Кроули. – Но я непременно выясню! Придержав в себе благодарность, чтобы не навлечь на себя гнев Кроули, Азирафаэль царапнул заметку ногтем, и та послушно отделилась от газеты. Он сунул ее себе в нагрудный карман. Кроули наконец отодвинулся от него, снова улегшись. После долгого молчания он спросил: – А что, скажи на милость, значило «я знаю, почему пьешь ты»? Погруженный в мысли о расследовании Азирафаэль удивленно воззрился на него. Он сказал это просто так, но в этих словах действительно присутствовал потаенный болезненный смысл. Он решил ответить честно, не зная, когда еще представится возможность поднять эту тему. – То и значило, – сказал он. – Когда я впервые увидел, что ты пьешь вино, я сказал тебе: как ты можешь, ведь это причина пьянства? И ты сказал: поэтому я и пью. В тот момент я понял, на сколько ты несчастное существо. Ты всеми силами стараешься доказать обратное, но ведь никто не пьет от хорошей жизни, верно? Ты просто пытаешься забыться. Уйти от боли, которую чувствуешь. На мгновение повисла тишина. – Бред, – в голосе Кроули мелькнуло раздражение. Он явно не ожидал услышать что-то подобное и был задет сказанным. – Выдумки. По-моему, ощущения после алкоголя очень приятные, поэтому я и пью, а ты просто фантазер! Напридумывал, что я жалок! – Я не говорил, что ты жалок. Я сказал, что ты несчастен. – Как какой-нибудь лирический герой из твоих романов? «Несчастен»! Слово-то какое... пафосное, – пробулькал Кроули в свой стакан. Азирафаэль резко повернулся к нему и сказал: – Посмотри мне в глаза и скажи, что ты не несчастен. – Ага, в гляделки захотел поиграть. Ла-адно. Кроули медленно выпрямил одну руку, поднимаясь, и его лицо оказалось вровень с лицом Азирафаэля. Он снял с себя очки и уставился на ангела. Его немигающий взгляд, то, как дернулись его зрачки, реагируя на резкую смену освещения – все это немало смущало, но Азирафаэль смотрел в ответ твердо и беспрекословно. Впрочем, на секунду у него все же перехватило дыхание. – Так ты скажешь? – спросил он тихо. Лицо Кроули смягчилось до снисходительного выражения. – Для чистоты эксперимента надо спрашивать, когда я трезв, – сказал он. – А сейчас я не намерен трезветь. Азирафаэль поймал себя на том, что наблюдает, как шевелятся губы Кроули, пока он проговаривает эти слова. Смысл сказанного даже не сразу дошел до него. Потом Кроули немного придвинулся к нему, и Азирафаэль, поняв, к чему все идет, просунул между ними стакан с вином. Выпил его, зажмурившись. Он еще сам не решил, что значит этот жест. То ли он набирался смелости, то ли, наоборот, в очередной раз отказывал. От залпового выпивания его дыхание потяжелело, но оно и так было тяжелым. Кроули внимательно следил за ним. Азирафаэль опустил голову, не возвращаясь к их мучительному зрительному контакту. – Получается, ты тоже несчастен, – сказал Кроули. Он был так близко, что они почти соприкасались лбами, но никаких дальнейших действий не предпринимал, и возникшую пустоту заполнило облегчение вперемешку с разочарованием. – Нет, ангелы созданы из любви и радости, – сказал Азирафаэль с удрученным вздохом, от которого Кроули рассмеялся. Он подумал, прежде чем добавить: – Ты был лишен этого, все светлое в тебе искажено, поэтому ты и страдаешь. Кроули перестал смеяться. Азирафаэль с мрачным удовлетворением отметил, что вновь смог отыскать в демоне болезненную точку. Пока тот испытывал боль, можно было надеяться на его спасение. Конечно, Кроули не был человеком и за его душу – или подобие души, если так вообще стоит выражаться о демонах – борьба не идет, но Азирафаэль с каждым разом убеждался, что для Кроули возможно прощение. Что Кроули рано или поздно Вернется. Как и при каких обстоятельствах – неясно. Впрочем, Азирафаэлю эта неизвестность не мешала предаваться мечтам. – Ладно, – сказал Кроули. – На самом деле, это почти твой личный рекорд. – Что? – не понял Азирафаэль. – Мы провели бок о бок восемь дней, и ты только сейчас вспомнил – и, конечно же, любезно сообщил мне – о том, что я демон. Это определенно твой личный рекорд, я тобой горжусь, – ехидно заключил Кроули. – Нет, чистая правда. Иногда ты говоришь это вместо приветствия, а иногда – вместо прощания. Чаще – когда мы говорим о Соглашении. «Ну, конечно, говоришь ты, я искушаю и совращаю людей на зло, но с меня взятки гладки, это же ты демон». Смешно, да? Что-то перепуталось в твоем разуме, Азирафаэль. Что-то уже давно и безнадежно перепуталось. Азирафаэль хотел возразить, но Кроули его перебил: – Тем страннее, что ты почти ни разу об этом не упомянул. Как будто ты вообразил нас людьми. Вот мы целую неделю плывем на корабле, ты мучаешься морской болезнью во время шторма. Вот мы тащим наши вещи в захудалую гостиницу, почти не применяя чудес. Вот мы совершаем вечерний моцион и рассматриваем Нью-Йорк. И как будто мы как все, как будто равны между собой. Прекрасная идиллия, а? А потом, когда я уже втянулся в твою долбанную сказочку, ты говоришь: «ну ты демон, а я ангел». Полная хрень! Если бы ты только знал, как это меня бес-с-сит! Как ни странно, Кроули даже не сорвался на крик под конец. Они все так же сидели рядом, приткнувшись коленями друг к другу, а Кроули проговаривал свою тираду тихим, взволнованным голосом и изредка переходил в кривляния (когда изображал реплики Азирафаэля). Азирафаэль был оглушен этим потоком откровений. Он и не знал, как выглядит со стороны – что путешествует так же, как это делают люди. Ему всего лишь хотелось насладиться поездкой. Урвать все, что он сможет. Первым порывом было извиниться, но Азирафаэль прикинул: а есть ли вообще смысл извиняться за правду? Извинения не переменят тот факт, что они действительно находятся по разные стороны баррикад. Странно, что Кроули вообще это возмущает. Прежде он был «за» объективную реальность. Потом Азирафаэль все-таки выкрутился: – Я не хотел тебя обидеть. – А так и не скажешь, – фыркнул Кроули, уже успокоившись. – Наверное, я просто утомился. Был долгий день. Для подтверждения своих слов Азирафаэль опустился спиной на кровать и уставился в потолок, который царапали тени веток с улицы. – Раз устал, то я не буду просить тебя исполнить «извинительный танец», – с насмешкой сказал Кроули. – Наш разговор не тянет на «извинительный танец», – возразил Азирафаэль. – Позволь мне решать. Тело, принявшее более удобное положение, начало постепенно расслабляться. Одеяло, на которое лег Азирафаэль, было мягким и комфортным, хотя шеей он почувствовал, что оно холодное. Но эта прохлада была приятной. Усталость наваливалась на него, вынуждая прикрыть веки. Разговор казался далеким и неважным. Бешеный стук в висках постепенно замедлился. Ему действительно стоило путешествовать, как человек – в ином случае он бы никогда не испытал блаженства человеческого отдыха. – Засиделся ты в своем книжном, – донеслось до него. Азирафаэль промычал что-то, его рот уже не мог транслировать мысли. Да и мысли постепенно его покидали. Одними из последних были о том, что надо непременно успеть протрезветь и что утром нельзя опаздывать на поезд. На секунду он представил, как собирается в дорогу, идет по шумным улицам, пробираясь сквозь толпу – и стало так неохотно что-либо делать. Куда-то идти. Осознанные картинки вокзала перетекли в полуосознанные, а затем окунулись в сон. Азирафаэль увидел себя со стороны – он бежал за последним вагоном по перрону, а затем ему в ноги кинулся чужой чемодан, и он споткнулся. Он вздрогнул всем телом и на краткий миг пришел в себя. Веки были словно свинцовые, не поднимались. Азирафаэлю показалось, что что-то касается его лица, щекотит его. Может, воротник рубашки задрался и цепляется краем по его щеке. Но, может, и нет – у воротника вдруг обнаружилась свобода воли, и его ткань ласково прошлась от щеки до подбородка. Азирафаэль чуть нахмурился и перевернулся на бок.