Завтрак в Америке

Может померещиться, что, помимо азирафаэлевского, никаких других мнений не существует, но это не совсем верно. Всего лишь иллюзия, поскольку фокус вашего внимания надежно устремлен на Азирафаэля, и вы варитесь в этом бесконечном котле сомнений, надежд и всякого рода дерзновений (которые, как правило, не имеют никакого шанса быть реализованными). В то же время Кроули прекрасно понимал, что ему не следует всегда и во всем потакать этому вероломному взыскательному ангелу. Впрочем, понимание никак не помогало – он неизменно оказывался ведомым. И если бы ему действительно попадало в нос каждый раз, когда – фигурально выражаясь – перед ним резко захлопывают дверь, он бы уже ходил с поистине неотразимым профилем. В конечном итоге, это было правильно. События не должны складываться по желанию Кроули. В его желаниях... о-хо-хо! Долгая история. Пусть и с красочными описаниями. Оставим это. Двадцать лет – это вульгарное округление, не имеющее отношение к истине. А истина была такова, что с последней их встречи миновал двадцать один год. А еще пять месяцев. И четыре дня. Великодушно заметим, что Кроули не вел счет. Он взаправду имел странные отношения со временем. И это число вспыхнуло у него в голове само по себе, стоило ему заметить белую макушку в унылой толпе ливерпульского порта. Когда Кроули пришло поручение насчет американской командировки, он в первую очередь подумал – ну вот. Еще какой-то срок не представится возможность случайно встретить Азирафаэля. Это не Британия стала такой неподъемно гигантской (хотя она, несомненно, стала), что в ней было сложно найти две пересекающиеся дороги. Это теория вероятности начала работать против них. Наверное, потому что они намеренно искали встречи друг с другом. Целенаправленность в таких делах – высокая плотина, обрывающая течение реки. Нет течения – нет возможности. И как только Кроули искренне смирился с мыслью о том, что он еще пару месяцев не увидит Азирафаэля – они столкнулись. Значит, все работало как надо. Кроули не горел желанием посвящать его в свои дела. Все-таки в любом приличном демоне должна оставаться загадка. Но все время, которое не занято работой, он бы хотел провести с Азирафаэлем. Он знал, что Азирафаэль не против. Он это ясно видел. Но ангелу что-то мешало и, кажется, планировало мешать до конца времен. Это было глупо. Азирафаэль влюбленно смотрел на него, улыбался, инициировал прикосновения, а потом говорил: «Нет», потому что резко вспоминал, что по каким-то там древним законам, которые уже нахрен никому не упали, происходящее было неправильным, а он, Азирафаэль, так отчаянно хотел быть правильным, что не позволял себе единственное, приносящее ему радость – любовь, зачеркнуто, шушукаться на разные темы с самым сексуальным демоном в Аду и каким-нибудь алкогольным сопровождением. Не жизнь, а каторга. Чем дальше Кроули утягивал его своими намеками, тем больнее было потом наблюдать, как Азирафаэль отторгает это все и возвращается на исходную позицию, каменея в своих принципах, словно в доспехах. Но, если развить эту мысль, к любым, даже самым прочным металлическим доспехам, можно было отыскать свою «открывашку». Например, подойти максимально близко, отвлечь внимание и коротко вонзить кинжал под нагрудную пластину, считывая шок (и благодарность?) в глазах напротив. Впрочем, это уже зыбкая область эвфемизмов. О таком оставалось только мечтать. Даже с постоянными отказами все было слишком, мучительно хорошо. Азирафаэль вел себя отстраненно первую половину плавания, но потом он, видимо, свыкся с присутствием Кроули. Они провели чудесный день, прогуливаясь по заснеженному Нью-Йорку, и это не было испорчено даже неожиданной головомойкой, настигшей Кроули во время подробной обеденной молитвы. Неприятно, да, но не имеет значения. И ночью Азирафаэль уснул на его постели. Кроули сначала не заметил, продолжал общаться с ним, как ни в чем не бывало, и вроде бы даже получал глубокомысленные ответы. Повернувшись, он увидел, что глаза у ангела закрыты, а черты лица расслабленные и мягкие. Он едва не заскулил, но сдержался – он же серьезный, представительный демон, в конце концов. Он сжался на краешке кровати и постарался заснуть, игнорируя быстро колотящееся сердце. Но ничто не длится вечно. Азирафаэль взбрыкнул, заявил, что Кроули ему не нужен, и в Атланте они расстались. Почему это произошло, Кроули так и не сообразил. Неужели ему аукнулись смехотворные попытки поцеловать? Какая досада. Он всего лишь был сбит с толку тем, как Азирафаэль смотрел на него. Моменты представлялись вполне удачными. Их разговоры переходили в разряд фонового шума, а озвученное почти никогда не равнялось подразумевающемуся. Кроули считал, что если сейчас раскроет все карты, то сорвет куш. По какой-то причине, его карты вечно не подходили по масти. Да и плевать. Кроули гораздо легче относился к неудачам, чем могло бы показаться. В первый момент он, конечно, обижался, но быстро остывал. Чутье подсказывало, что рано или поздно все сложится. Он верил своему чутью. Как только Азирафаэль в компании Айванса и его помощника скрылись в толпе, Кроули начал размышлять, чем бы ему заняться дальше. Футляр со скрипкой тянул плечо, но его тяжесть объяснялась, скорее, психологическими факторами, а не реальной тяжестью. С другой стороны, эта скрипка имела мощную ауру; захоти она стать свинцовой – мгновенно бы стала. В астрале она затягивала в себя ближайший свет, как черная дыра, а иногда начинала загадочно фосфоресцировать – словом, было над чем задуматься. Повезло, что Азирафаэль не стал вглядываться в нее внимательнее. Он, наверное, решил, что это обычный музыкальный инструмент. Глупо, конечно, зато гарантирует некоторую безопасность. Кроули заказал себе ночной дилижанс до Стейтсборо и отправился в оставшееся до отъезда время изучать Атланту. Чемодан и футляр он оставил на вокзале, замаскировав их чудом, хотя в этом не было необходимости – своими вещами он мало дорожил и мог наколдовать себе новые, а футляр в случае опасности способен защитить себя сам. Но как-то не хотелось по возвращении застать здесь кровавую баню, поэтому лучше было перестраховаться. Атланта выглядела не менее празднично Нью-Йорка, но это было лишь пылью в глаза. Кроули-то был прекрасно осведомлен, как здесь все на самом деле устроено. За броской мишурой прятались грязь, пороки. Зло в чистом и примитивном виде – оно витало в воздухе, читалось в испуганных лицах и косых взглядах. Люди окончательно распоясались. Кроули даже завидовал такой богатой фантазии. Прогулка выходила неважной – Кроули увязал ботинками в чавкающей слякоти, так что он решил свернуть к кинотеатру. Яркая афиша обещала вестерн, и демону было любопытно. Ему понравились фильмы. Те, что он смотрел в Европе, не особенно его впечатлили, но мелодрама, на которую он ходил с Азирафаэлем, оставила неизгладимый след в его подкоптившейся безрадостной душе. Азирафаэль, конечно, воротил нос от всего хорошего, но что он, в самом деле, мог понимать в искусстве? Не читает современных книжек «иностранных» авторов, поцелуй в фильме его, видите ли, возмутил. Ханжа. Кроули же, напротив, поцелуй показался очень чувственным. Он загорелся идеей поддержать индустрию кино. Этим вроде как занимаются в западной части Соединенных Штатов – было бы славно отправиться туда после работы. К тому же, ему показалось, что у этой идеи есть потенциал. Если кино станет популярным и общедоступным, через него, как и через другие виды искусства, можно будет воздействовать на людей – Кроули считал такой подход самым верным. Это бережная, почти ювелирная работа. Она не гарантирует успех, но если Кроули чего-то и добивается с ее помощью, то добивается на всю катушку. И он так решил: фильмов будет много, прям несметное количество. Они будут хорошие и плохие. Хорошие Кроули станет хранить для себя, пересматривать для своего удовольствия. Плохие сможет напичкать адской агитацией и пустить в массы. Мысль поддержать кинопроизводство только закрепилась во время просмотра вестерна. К тому же, Кроули успел пожалеть, что находится на восточном побережье страны, а не на Западе. Его восхитило все – от бутафорских дымящихся пистолетов до любовных сцен, – он наблюдал за всем чуть ли не с открытым ртом, радуясь, что его змеиные глаза способны не моргать на протяжении часа и десяти минут. И дольше. В вестерне была непреодолимая романтика, в которой Кроули мгновенно растворился. Сам он не умел стрелять, но хорошо представлял себя в шкуре «самого быстрого стрелка в этом проклятом, богом забытом городе». Его, конечно, подло ранят – это может быть злой шериф, упивающийся властью в городе (и смутно похожий в его воображении на архангела Гавриила), или бандит, которого он пытался задержать за награду. И за ним, раненным, будет ухаживать... ну, разумеется, Азирафаэль. Сменит повязки и все такое. Тут, признаться, фантазия Кроули забуксовала. В фильме эту роль исполняла актриса с приятной внешностью и тонкими руками, но Кроули не хотел актрису. Он тоскливо вздохнул, когда на экране появился кадр с надписью «The End». Ему хотелось посмотреть что-нибудь еще, но кинотеатр закрывался. На улице уже стемнело. Кроули разочарованно вжал голову в плечи и отправился в сторону вокзала, под ногами хрустел новенький лед. * * * Расстояние до Стейтсборо было небольшим, но отсутствие нормальных дорог притормаживало дилижанс. Тут все было нещадно разворочено еще с Гражданской войны, и ремонтировалось очень медленно – и ремонтировалось больше в пользу логистики, чем для комфортного перемещения людей. Извозчики ехали неспешно, потому что не очень-то жаждали подскакивать на каждом камне и терять колеса. Кроули выбрал дилижанс, запряженный лошадьми, но это был последний такой раз. Автомобили не выходили у него из головы. Пусть он пока не пользовался ими, но восхищался издалека, и их вид каждый раз его завораживал. Это обещало быть чем-то более грандиозным, чем поезда. Говоря откровенно, в автомобиле он сможет взять контроль в свои руки – амплуа пассажира ему категорически не нравилось. Слишком часто в своей жизни он оставался всего лишь пассажиром. Попутчиками Кроули были двое хмурых чернокожих парня, которые отправлялись в Стейтсборо на заработки. По крайней мере, Кроули так решил, поскольку те оказались не особо разговорчивыми. Он узнал их имена – Джеймс и Стив – а в дальнейшем они не отвечали на расспросы, буравя тяжелыми взглядами затворенные окна дилижанса, каждый со своей стороны. В любой другой раз Кроули не было бы до них никакого дела, но старое-доброе чутье защекотало ему затылок и под лопатками, заставив очнуться его нездоровую словоохотливость. Кроули передернул плечами, и чутье испарилось, играючи щелкнув по носу. Обитые тканью стены не держали тепло, зато охотно пропускали внутрь потоки холодного воздуха. Кроули ежился и слушал мелодичное постукивание зубов своих соседей, а потом решил, что ему незачем продолжать играть по правилам Азирафаэля, ведь ангела рядом с ним не было. Он незаметно щелкнул пальцами, и в дилижансе стало на порядок теплее. Это было встречено удивлением, но быстрой кротостью – никто и не думал жаловаться. Кроули покрепче прижимал к себе скрипку, опасаясь, что Джеймс и Стив могут случайно ее задеть. Скрипка плохо относилась к чужим прикосновениям. Она могла бы и Кроули оттяпать пару пальцев, но на время командировки она значительно присмирела – она любила свою работу, всегда приступала к ней с воодушевлением и радостью. Даже сейчас, если прислушаться, можно было услышать, как она удовлетворенно вибрирует, словно напевает себе под нос веселый мотивчик (при наличии у нее носа, конечно). Из футляра пробивалось слабое голубоватое свечение. Кроули не осмеливался туда заглядывать, проверять, боясь, что его затянет в миры, о существовании которых он не знал и не хотел знать. Или, если повезет, обратно – в Ад. Запоздало Кроули оценил, как выглядит со стороны – он так стискивал футляр, будто опасался, что его выдернут прямо из рук. Молодые люди обиженно поглядывали на него и отворачивались. Кроули облизнулся и тоже решил не прояснять ситуацию. В конце концов, он сюда приехал не богадельню устраивать. Мерное покачивание дилижанса и стук копыт убаюкивали, Кроули пару раз склонял голову, прижимаясь щекой к кожаной поверхности футляра, но что-то его неизменно будило. От зыбкого сна в голове тяжелело. В три часа ночи дилижанс остановился возле какой-то таверны, и извозчики выклянчили у Кроули деньги на кофе. Сам Кроули ничего пить не стал, но предложил своим попутчикам. Те отказались – то ли с вызовом, то ли из скромности. Пока извозчики отдыхали, дилижанс окружили сомнительного вида джентльмены. Грабить они и не думали, но собственное безделье и бедность не давали им покоя. Они заглянули внутрь и спросили у Кроули: – Это ваши? – кивнув на Джеймса и Стива. – Свои собственные, – огрызнулся Кроули. – В нашей стране уже давно нет рабства. Ложь про «нашу страну» была такой сглаженной и легкой, что Кроули и сам на мгновение поверил и затрепетал от патриотизма. Имейся у него под рукой кольт приличного калибра, он бы его выхватил. Но кольта не было, а Джорджия по-прежнему никоим образом не относилась к Дикому Западу. – Ага, – заявил сомнительный джентльмен. – У нас тут любитель черномазых. В первый момент появилось желание бросить в него футляром, но Кроули хорошенько взвесил и решил влезть в драку, не прибегая при этом к ритуальным жертвоприношениям. Он вскочил на ноги, лихо покачнув дилижанс, и нацелил подошву своего ботинка прямо в грудь сомнительного джентльмена. Он не вкладывал в это особых сил, но тот все равно потерял равновесие и рухнул, проехавшись спиной по гравию. Второй не увидел в чужих ошибках никакой полезной науки и полез мстить. Он попытался вцепиться в одежду Кроули, вытащить наружу. Не сдержавшись, Кроули щелкнул пальцами. Оба джентльмена отправились... куда подальше. Отзываясь на магическую энергию, морозный воздух изогнулся в некоторое подобие линзы, а потом упруго вернулся к первоначальному состоянию. Лошади с боязливым ржанием встали на дыбы, дернув дилижанс, и извозчики с криками бросились их успокаивать. Кроули отряхнул с пальто невидимую пыль и сел обратно, как ни в чем не бывало. Джеймс и Стив ему ничего не сказали, и он им ничего не сказал. Через пять минут их поездка продолжилась. Кроули снова начал клевать носом, и после одного такого раза он проснулся с уже готовым решением. Но что было в его сне он не запомнил. – Парни, – торжественно начал он. Оба его попутчика встрепенулись от неожиданности. – У меня к вам дело. Не сейчас, но скоро я могу заявиться на пороги ваших домов и попросить кое-что. Как вы на это смотрите? Джеймс и Стив переглянулись с большим сомнением. Кроули, однако, не мог предложить им ничего в более явственной форме. – Мы не ведем дела с белыми, – сказал Джеймс. – Ничего криминального, – уточнил Кроули. – В тюрьму никто не пойдет. – А, – вяло отозвался Джеймс. – Ладно. Посмотрим по ситуации. Платите? – Да. Оставшийся отрезок пути они провели в молчании. * * * Стейтсборо был небольшим городом. Всего десяток улиц с низенькими домами, среди которых выгодно выделялись крепкие производственные здания и банки. Скудно освещенная стройка на выезде – кажется, тут все-таки планировали строить железную дорогу. Несколько магазинов, цирюльня, даже бордель. Практически каждая улица завершалась шумным баром. Ныне эти заведения яро убеждали всех в своей безоговорочной непогрешимости и для виду приторговывали сладкой коричневой газировкой. В Джорджии назревали проблемы с импортом алкоголя, и вряд ли кто-нибудь станет продавать новоприбывшему бутылку с чем-то более интересным – из всяческих опасений, – но Кроули знал, как это уладить. Его чуткое демоническое зрение (которое работало на разного рода пороки, но совершенно мутнело, когда дело касалось чтения обычной газеты) уже приметило парочку трезвенников, бродивших по утренним улицам, словно внимательные зомби, в поисках того несчастного, которого можно было бы прилюдно осудить и погнать криками до дома. Стравить эти стороны между собой не представляло никаких трудностей. А в пылу их битвы можно будет прикончить все местные запасы. Оглядевшись, Кроули хмыкнул и направился в гостиницу, расположенную в противоположной стороне от церкви. Поскольку было еще ранее утро, вестибюль пустовал, так что Кроули пришлось несколько раз ударить по звоночку, чтобы к нему вышла заспанная, кутающаяся в шаль пожилая женщина. Как оказалось, она вообще никого не ждала – вот уже неделю в ее гостинице не было ни одного жильца. – Никому неохота торчать здесь на Рождество, – сказала она. – В связи с этим хорошая новость и плохая. Хорошая: у нас одна ванная комната на этаж – и она вся в вашем распоряжении. Плохая новость: номера не протоплены, и я не буду их разогревать только для вас одного. Но воду, так и быть, погрею. Она представилась миссис Харрис и сказала, что «если что-нибудь понадобится, справляйтесь сами». Если не справитесь, можно заплатить. Она вручила Кроули ключ от номера на втором этаже и флегматично прошествовала в свою комнату. Кроули решил, что, будь он человеком, такое обслуживание свело бы его в могилу. Но человеком он не был, поэтому его все устроило. Он поднялся к себе, в комнате действительно было холодно. Пустующие кровать и стол подчеркивали пронзительную отчужденность. Чтобы как-то согреться, Кроули распределил по углам капли адского пламени. Пламя норовило лизнуть занавески, спалить гостиницу к чертям собачьим, и Кроули приходилось его останавливать. Конечно, нехорошо использовать такие вещи в быту, но ничего не поделаешь. Кроули не любил холод больше, чем какие-то там туманные последствия. Как только он разобрался с рутиной, он отправил весточку в Ад. В поездке ему не хотелось забивать голову лишней информацией, но теперь пришло время узнать побольше о своей цели. Это немного сдвигало сроки выполнения миссии, поскольку его запрос могли рассмотреть через неделю, через год, а могли вообще не рассмотреть и не выдать никаких сведений. Его скрупулезный подход в Аду встречали без энтузиазма. Сначала он кичился абсурдистским методом и любовью к судьбоносным совпадениям, а потом ему вдруг подавай максимально детализированную биографию человека, за душой которого он идет. Блажь. Это же надо поднимать архивы, заполнить кучу бумажек... «Зачем? – спросили его в окошке ожидания. – Просто дай ему подписать закладную и все». – Да что вы в этом понимаете, – огрызнулся Кроули. – Это же тонкая работа. Все должно быть добровольно и естественно. Тут нужен психологический подход. Или вы хотите, чтобы к вам потом спустились и устроили взбучку, что все не по правилам? На него махнули рукой, решив, что раз он лучший работник, ему лучше знать. Но правда в том, что Кроули действительно чересчур ответственно подходил к делу – ответственнее, чем следовало бы. Правда в том, что прежде он никогда не возился с отдельно взятыми людьми. Обычно души сами прыгали ему в руки, потому что ну, люди не безгрешны – попасть в Ад гораздо легче, чем кажется. К удивлению Кроули, информация начала поступать очень быстро – всего через полчаса после подачи заявки. Поступала она дозированно – в столе разверзлось отверстие, и из него с убийственной медлительностью, как из чекового аппарата, вылезал пергамент, усеянный нестройным и порой несогласующимся забором букв. Кроули сел за стол и принялся читать. Джон Беннет, тридцать четыре года, пол мужской (Кроули никак не мог взять в толк, зачем в Аду это написали, и так понятно, что мужской), родился в Кантерсвилле, штат Джорджия. (Кроули решил, что ему тут все ясно, но пергамент отмотался еще немного и оказалось, что) этот человек – сын мигрантов из Италии и что на самом деле он – Джованни Бенуччи, но по каким-то причинам (которые можно будет узнать, если чертов пергамент продолжит разматываться побыстрее), он сменил имя и отрекся от всего, что связывало его с семьей. Его отец – Тони Бенуччи и мать – Франческа – переплыли Атлантику в середине семидесятых с младенцем на руках (старший брат Джона), когда после Гражданской войны ситуация более-менее стабилизировалась и Америка стала вновь стягивать на себя разного рода представителей рабочего класса, отправлявшихся сюда за лучшей жизнью. Семья Бенуччи поначалу пробовала обосноваться в Нью-Йорке, но дороговизна жилья и высокая конкуренция заставили их искать более мирную и спокойную жизнь. Так что они переехали в небольшой городок Кантерсвилл на северо-западе Джорджии, там Тони Бенуччи устроился помощником в столярную мастерскую, чтобы обеспечивать свою семью. Долгое время они жили в нищете. Кроули читал внимательно, но все равно краем глаза заметил, что футляр и адское пламя неплохо спелись, пока он не смотрит, и перебрасывались энергией, рискуя образовать огромную инфернальную воронку, ведущую прямиком в Преисподнюю. Кроули отвлекся и зашипел на них с неожиданной для самого себя яростью. Те мгновенно присмирели. Всего в семье Бенуччи было четыре ребенка. Джованни был третьим, что обеспечило ему некоторую свободу. Например, он начинал учиться в школе, но втайне от родителей бросил обучение после пятого класса. Вместо уроков он отправлялся с друзьями, такими же отъявленными прогульщиками, лазать по стройкам, пробираться на плантации и производства, и, в целом, следить за настоящей жизнью. Он устроился на первую работу в одиннадцать и там просто полдня резал и распределял ткань, а потом возвращался домой и рассказывал родителям небылицы о том, что изучает на уроках. Но город был маленьким, и родители быстро узнали о вранье юного Джованни. Франческа была против, но Тони – нет. Он считал, что умения читать и складывать числа вполне достаточно, а все остальное – чушь, не имеющая ничего общего с реальностью. Он гордился сыном, ведь тот занимался честным трудом и пытался помочь семье деньгами (хотя Джованни, на самом деле, не особо хотелось делиться первой зарплатой, он рассчитывал все истратить на шоколад и печенье). Сам Тони уже успел организовать свою собственную мастерскую, и финансовые дела шли в гору. В Джорджии всегда остро стоял расовый вопрос, и на этой почве начались первые разногласия между Тони и Джованни. Последний не видел ничего плохого в людях другой расы, он дружил с детьми чернокожих, приезжавших сюда на заработки, в то время как Тони поддерживал «Белую лигу», даже несмотря на то, что эта организация и все подобные ей с презрением относились к итальянцам. (Кроули показалось название «Белая лига» смутно знакомым, и потом он вдруг вспомнил, что ему высылали благодарность за ее создание. От этого озарения стало немного тоскливо). Когда Джованни было тринадцать, его младший брат умер от коклюша. Это событие заставило семью разобщиться. Франческа горевала на протяжении долгого времени, Тони не выносил ее истерик. Старшая сестра Джованни сбежала из дома с каким-то парнем, и за несколько лет от нее не поступило никаких вестей. Подозревали, что она была убита. Тони не возвращался домой иногда по несколько дней подряд и предпочитал вместо этого крепко выпивать. Часто он брал с собой старшего сына, в котором видел наследника его мастерской и всего бизнеса. Тогда разногласий между отцом и Джованни стало еще больше – обиды, ревность, все это накапливалось, доводя до озлобленности. Джованни начал сбегать из дома, пытался прорваться в другие города, но ему было слишком мало лет, чтобы кто-то сдавал ему комнату. Он возвращался в Кантерсвилл и жил в бараках возле заводов или у друзей, что вызывало у Тони приступы ярости. После смерти Франчески они рассорились до той степени, что Джованни решил стать Джоном и больше не вспоминать о своей семье. Вскоре от пьянства умер и Тони Бенуччи. – А можно немного подробнее об отношениях с отцом? – крикнул Кроули в расщелину, из которой вылезал пергамент. – Из-за парочки разногласий не меняют имя, – пробормотал он себе. Он на своей шкуре прекрасно понимал, каково это. – Наверное. И что значит «приступы ярости»? Вскоре ему ответили, что более подробная информация отсутствует, а та, что имеется, скорее всего, даже не соответствует действительности, поскольку некоторые части архива погрызли церберы. От этого содержание некоторых бумаг изменилось на противоположное истинному. Впрочем, к истине в Аду относились немного легкомысленно, и никто по этому поводу не беспокоился. – Идиоты, – сказал Кроули и продолжил читать. После смерти родителей Джон оборвал все связи со старшим братом и отправился искать работу в другие штаты. Хотел податься на запад, но там началась чума, так что он вернулся в Джорджию, осел в Стейтсборо, где жило несколько его друзей, и по сей день перебивается случайными заработками. В двадцать пять лет он женился, и через год появился на свет его первенец. Спустя семь лет его жена умерла во время родов второго ребенка. Сам ребенок выжил. – Значит, вдовец с двумя детьми, – подытожил Кроули. – А что насчет сделки с продажей души? Ответ был глумливо кратким: Падробности неизвесны. Претполажительно, она была совершина пять лет назат. – И как, по-вашему, я должен работать? Вот так вслепую? Бардак. Неудивительно, что вы потеряли все документы. Разобидевшись, отдел кадров перестал присылать дальнейшую информацию, и Кроули со злостью стукнул кулаком по столу. Он рассчитывал, что в биографии Джона найдется что-нибудь об увлечении сатанизмом или каком-то горьком опыте, связанном с религией, но ничего такого. Или, если подходить с другой стороны, это могла быть страсть, которую сумели бы обуздать только дьявольские сверхспособности и... ничего? Джон был обычным человеком. Со своей трагической историей, но, если подумать, у кого ее не было? Единственное, что заинтересовало Кроули, это смена имени. В этом таилось нечто весомое. Это было не чутье, которое нашептывало Кроули подсказки о будущем, скорее, что-то личное. Отказ от своих корней, заключил Кроули. Джон начал свою жизнь с чистого листа, совершенно другим человеком. Ему не нравилось то, кем он был. Или в нем что-то сломалось, и он уже не мог вернуться к себе прежнему, хотя хотел. И он отказался от всего. Отказался иметь что-то общее с отцом. Иметь что-то общее с Создателем... Сердце Кроули дрогнуло и остановилось. Назревающая в груди боль исчезла, оставив неприятный, но затухающий рокот, и демон шумно выдохнул, чтобы освободить легкие от ненужного воздуха. Умение отключать сердце он считал самым полезным в своем теле. Это трепетание было, безусловно, очень приятным, когда он находился рядом с Азирафаэлем. Но совершенно удручающим, когда он вспоминал что-то, что долгое время силился не вытаскивать на свет... божий. – Ну ладно, будем работать с тем, что есть, – сказал он сам себе. Звук собственного голоса его успокоил.