Завтрак в Америке

Самым верным решением Кроули посчитал слежку. Освоиться в Стейтсборо, разведать основное и от этого уже отталкиваться – размотать клубок и из его нитей уже плести паутину коварства и итогового отчета по ревизии. Миссия того не требовала, но Кроули с самого начала свернул не туда. И он вышагивал по сомнительной тропинке с такой гордостью, что никому даже не пришло бы в голову его порицать. За отсутствием работы скрипка высасывала из Кроули жизненные соки, вводя его в непомерное ледяное уныние. Однажды она едва не застукала его за мыслями об Азирафаэле – пришлось уединяться в ванной комнате, извечно пустующей в этой одинокой гостинице. Их война грозила длиться до тех пор, пока Кроули не предпримет решительных действий. Он знал об этом и все равно не торопился. Для слежки он оборачивался змеей. Погодные условия мало для этого подходили, но он не желал мелькать среди местных жителей в человеческом обличии – ему никогда не удавалось должным образом слиться с толпой. Было нестерпимо холодно, и Змей норовил впасть в спячку. Он полз по стылой, влажной земле, мечтая о том, как вернется в гостиницу и уляжется клубком в адском огне, пока чешуя не станет потрескивать от жара. Иные способы согреваться были попросту недостаточны. Кроули подползал к дому Джона каждое утро на протяжении недели (возможно, не стоило называть цель по имени даже мысленно, но Кроули вдруг решил, что он настолько циничный и преисполненный абсолютным злом, что ему это никак не помешает). И каждое утро он видел, как Джон выходит со своим восьмилетним сыном Томасом – как было выяснено в ходе преследования – и отводит его в школу. Томас держался с мрачным видом и никогда не бежал за отцом, хотя, очевидно, разница в их шагах была значительной. Он шел быстрым и напряженным шагом, сопел и коротко отвечал на все расспросы. Вид у них обоих был до безобразия итальянский: оба черноволосые и черноглазые. Тоже резко отличались от местной публики. Каждый день между ними происходили занимательные диалоги, вводящие Кроули в замешательство. Демон изучал их отношения, и чем больше подслушивал, тем страннее ему все казалось – чутье бесновалось в нем, заставляя концентрироваться на деталях. Например, Томас, в несвойственной для ребенка манере, не задавался никакими вопросами. Он ни разу не начинал свои реплики с вопроса «почему?», и Джона это, очевидно, удивляло и удручало. Похоже, отцовство он представлял себе совсем по-другому. – Ты знаешь, почему небо голубое? – спрашивал он. – Нет, – говорил Томас. – И не хочу знать. – Тогда в своей школе ты будешь самым глупым. – Ну и что? – равнодушно дергал плечами мальчик. – Тебя станут дразнить. Джону хотелось дать своему сыну нечто большее, чем просто кров над головой и еду – он всеми силами искупал ошибки отца. Но делал это неумело, особенно по части эмоциональной поддержки. Просто разговаривал, не позволяя мальчику замкнуться в себе. А Томас от всего отказывался. Он и в школу шел с сильным нежеланием, весь надутый, рассерженный, с темной, неприязненной аурой. – У тебя в классе еще не появились друзья? – Нет, не появились. Одним утром Кроули подполз довольно близко к дороге, схоронился в траншее, и Томас боковым зрением заметил его. Встал, как вкопанный, дернув отца за руку, нахмурился, воззрившись в выпуклые желтые глаза. Кроули тоже почему-то замер, загипнотизированный. – Я видел змею, – буркнул Томас. – Тебе показалось, – ответил Джон. – Змеи зимой не выползают, они спят в своих норах. Хочешь знать почему? – Нет, – сказал Томас и снова сердитым шагом последовал за отцом. Только единожды Томас принялся возбужденно тараторить, производя впечатление нормального ребенка. Это было на обратной дороге домой, из школы, и мальчик сказал, что в классе они читали Библию, Бытие. Ева соблазнилась отведать плод, ее и Адама изгнали из райского сада, у них родились два сына, Каин и Авель. Томас рассказывал подробно, чуть ли не дословно (хотя Кроули, разумеется, было что добавить к повествованию), но Джон его неожиданно прервал: – Ты ничего не хочешь мне сказать? Почти грозным голосом, словно узнал о плохой оценке сына или каком-то неподобающем поведении. – Нет, – сказал Томас и больше ничего к своему рассказу добавлять не стал. Больше ничего любопытного и подозрительного слежка не выявила. Пока Джон не занимался своей семьей, он работал – всюду понемногу. В обед он с приятелями смешивал кофе и виски, а вечером пил виски уже не разбавленный – впрочем, он не пьянствовал до дебоширства, останавливался, когда ему становилось немного веселее обычного. Он вел себя молчаливо, предпочитая вникать в истории других, но смеялся громко, заливисто, его смех было слышно даже с улицы. За карточным столом он проигрывался часто, поэтому ставил немного. Когда он направлялся домой, веселье из него выдувало, он горбился, алкоголь придавал ему одутловатый, изнуренный вид. В жизни Джона не было женщины, он никем не интересовался, даже в бордель ни разу не зашел. По сути, он ежедневно проходил один и тот же нескончаемый цикл, завязанный на доме, нескольких работах и баре. Куда-то в этот цикл Кроули и предстояло вклиниться с проверкой. Конечно, он выбрал бар. * * * Накануне дела Кроули приснился сон. Это был Дикий Запад. Кроули довольствовался своим внешним видом – своей широкополой шляпой, кожаной жилеткой и высокими сапогами со шпорами. У него был шейный платок, который он цеплял на нос, как только поднимались пылевые ветра. Здесь он не носил темных очков, потому что его глаза не определяли его сущность. Перво-наперво он был парнем с револьвером, который одним быстрым движением способен расквитаться со всяким любителем задавать лишние вопросы. Еще у Кроули под рукой всегда находилось лассо, но он никогда им не пользовался, потому что ему не хотелось арканить своих коров и оттаскивать против их воли. С раннего утра и до заката он объезжал равнины, перегоняя стадо к тем местам, где больше травы, а затем отправлялся в салун. Весь этот уклад возник в его голове всего за секунду до того, как он распахнул створки дверей – тяжесть прожитых лет давила на его плечи. Он застыл на пороге. В салуне он увидел переговаривающихся друг с другом Джона и Азирафаэля. Если внимательно всмотреться, можно заметить, что Джон не был похож на самого себя – законы сна, с ними не поспоришь. Зато Азирафаэль... Его лицо было отчетливым, и Кроули жадно пожирал его профиль взглядом до тех пор, пока к нему не обернулись. Тут же Азирафаэль горделиво вздернул подбородок – как в старые-добрые времена, когда ему должно было выказывать презрение при виде заклятого врага. Кроули снял с себя перчатки и заткнул их за пояс. Он подошел к столику Джона и Азирафаэля, взирая на них из-под шляпы требовательно и насмешливо. – Вот о ком я говорил, – с вызовом произнес Азирафаэль, обращаясь к Джону. – Змей, собственной персоной. Пришел разжиться еще одной смертной душой. – Я больше не Змей, – сказал Кроули. – Я просто гоняю коров и больше мне ничего не нужно. Машинально он положил одну руку на кобуру с револьвером, а другую – на лассо. Азирафаэль прошелся по его фигуре взглядом сверху вниз, но в его выражении не было ни капли опасения. Скорее, что-то прямо противоположное. – Я думаю, что ты лжешь, – сказал он. – Но ничего страшного – я убежден, что душа Джона отойдет Небесам. – Рай, Ад... – вклинился Джон. – Мне бы хоть на Земле пожить. О душе я не волнуюсь. – Но, если он победит, – торопливо начал Азирафаэль, указывая на Кроули, – то ты будешь обречен на вечность страданий. Ты только подумай! Не относись к этому так легкомысленно! Я помогу тебе, только не переживай. Джон равнодушно, совсем как его старший сын, пожал плечами. В коридоре гостиницы что-то громыхнуло, Кроули услышал это сквозь сон, но не проснулся – ему почудилось, что в месте, где сухая земля смыкается с небом, сверкнула молния. Сюжет его сна поменял направление – Джон исчез, и теперь Кроули остался в баре наедине с Азирафаэлем. Вынырнув из-за стола, Азирафаэль оказался теперь слишком близко – однако Кроули не сделал ни единого усилия, чтобы попятиться и разорвать дистанцию между ними. Азирафаэль смотрел на него с хитринкой в глазах. – Ты опять искушаешь меня на грех, – произнес ангел низким, бархатным голосом. Сердце Кроули неожиданно ёкнуло, заводясь после долгого перерыва, и застучало очень быстро и сильно, болезненно, но приятно. – Ну, ангел. Это не то чтобы прям грех, – ответил он с пересохшим от волнения горлом. Азирафаэль накрыл его руку, стискивающую рукоятку револьвера, огладил большим пальцем. Несмотря на то, что это был всего лишь сон, Кроули ощущал все ярко, и истому, разлившуюся по его телу, и предвкушение, от которого сводило челюсти. Ему нужен был всего один поцелуй. Всего один. Он потянулся к Азирафаэлю и... Дверь его комнаты сильно лягнули, Кроули пришел в себя. Всего мгновение он был дезориентирован и растерян, а затем осознал, что происходит, и зарычал от досады. На удачу он ткнулся лицом в подушку, надеясь вернуть сон, посмотреть продолжение, но шум из коридора было сложно игнорировать. К тому же, сердце, не задействованное вот уже неделю, заходилось в истеричном припадке, мучительно било по ребрам изнутри. Донесся голос миссис Харрис: – На этом этаже уже спит белый господин, так что все негры отправляются на третий! И не спорьте! Кроули недоуменно возвел глаза к переносице и смекнул, что именно он является этим самым «белым господином». Это открытие его не очень сильно обрадовало. Он наколдовал себе одежду и вышел выяснить, что случилось. В коридоре все комнаты стояли нараспашку, всюду сновали люди с вещами, кто-то болтал, кряхтел, взывал к Господу, вопрошая, как жить в этом клоповнике, а миссис Харрис пыталась всеми распоряжаться. Возле выхода на лестницу Кроули заприметил старых знакомых – Джеймса и Стива, которые отправлялись на третий этаж. Он махнул им, и те ответили ему сдержанными кивками. – Что за черт? – спросил Кроули у миссис Харрис. – Это рабочие с железнодорожной станции. Ночью у них случился пожар, и погорело все – и станция, и общежитие для железнодорожников. Так что они все здесь. Ничего-ничего, – проворчала миссис Харрис, обводя всех недовольным, но терпеливым взглядом. – Главное, что их начальник платит. – Кто-нибудь погиб? – спросил Кроули. – Да чего с них будет-то? Это ж железнодорожники, – махнула на него рукой миссис Харрис и закуталась поплотнее в шаль. Кроули, чтобы не навлечь на себя ее гнев, вновь скрылся в своей комнате. Он лег на развороченную постель, но та уже остыла. Ощущения из концовки сна таяли, теряли остроту, хотя Кроули отчаянно цеплялся за них. Поняв, что это не имеет никакого смысла, он решил аналитически подойти к своему видению – с помощью Метода, конечно. Многое в первой половине сна перекликалось с реальностью и не требовало разъяснений, но одна вещь не давала покоя – стадо коров. Кроули в своем сне был ковбоем – то есть пастухом – то есть, в известном значении, пастырем. Это было неправильно. Кощунственно даже для демона, безбожной твари. Кроули никогда не претендовал. Даже от самой мысли ему становилось дурно. Если рассказать такое Азирафаэлю, он, должно быть, отнесется к этому с отвращением – и будет прав. Вторую половину сна, ясное дело, и анализировать не стоило. К провидению это уже никак не относилось (или, если подумать... нет, ерунда, не нужно даже брать в голову). Кроули презрительно фыркнул самому себе и порывисто встал. Так или иначе, ему необходимо выполнить работу. В его сне ему пытались помешать забрать душу Джона, но в реальности такого не будет. Он уверенным шагом отправился на третий этаж. Там царила неразбериха – железнодорожники распределялись по комнатам, спорили, кому какая достанется, толпились в узком проходе, баррикадируя его сумками. На Кроули косились с недоверием и сомнением. Демон пролавировал между ними, стараясь никого не задевать, а затем подкрался к Джеймсу и Стиву. – Парни, – сказал он. – Я к вам, как и обещал. – Что нужно сделать? – спросил Джеймс. – У нас не так много времени. Сегодня мы отдыхаем, но завтра надо будет разбирать завалы и все восстанавливать. Много работы. – Вы мне как раз на сегодня и нужны. Как вы относитесь к перкуссии? У вас есть на чем сыграть? – Найдем, – кивнул Джеймс. – И это все? Просто подыграть вам? Вы какой-то музыкант? – Не какой-то, а исключительный. Вам знакомы имена Локателли, Валентини, Вивальди? Джеймс и Стив покачали головами. – А я знался со всеми, – сказал Кроули со смесью ностальгии и самодовольства. – В общем, жду вас в баре в конце этой улицы к восьми часам вечера... – Так ведь нас не пустят в этот бар. – Пустят, об этом даже не волнуйтесь. Я все улажу. Кстати, плачу двадцать долларов за выступление. Выражение лиц его юных подспорщиков стало неописуемым при оглашении этой суммы. Само собой – это же почти что их зарплата за два месяца. Кроули широко ухмыльнулся. * * * Бесспорно, соблазн принарядиться ковбоем был велик. Кроули старательно его в себе подавил. Никакого Среднего и Дикого Запада, отрезал он, и его душа заныла от тоски. Образ денди тоже пришлось откинуть – это было хорошо в Британии или на лайнере, или, если говорить начистоту, в присутствии Азирафаэля, но для южного американского городка это смотрелось вычурно и претенциозно. Так что он наколдовал себе джинсы, темно-синюю рубашку и шляпу. Он взял футляр, провел ладонью по кожаному покрытию – там не осело ни пылинки. Гостиницу по-прежнему наполнял гомон. Проходя мимо комнат, Кроули вслушивался в разговоры и взрывы хохота, и все происходящее казалось ему незначительным – как декорация на театральной сцене. Он прикинул, каково быть железнодорожником, который даже не догадывается, что за чертовщина произойдет здесь в следующие несколько часов? И который так и не узнает, что произошло. Озираясь, Кроули пересек улицу – жители оставляли тротуары пустыми и стекались в бар в поисках развлечений, а за углом караулили трезвенники, вынюхивали, выискивали жертву. Сегодня не ваш день, подумал Кроули и щелкнул пальцами. Он не хотел, чтобы ему мешали неожиданными облавами на пьяниц. В баре на его появление никто не обратил внимание – он мог бы с легкостью сойти за своего, если бы «свои» носили темные очки в и без того скудно освещенном, задымленном помещении. Джон и его приятели по привычке заняли стол в углу и вяло играли в карты, отвлекаясь на обсуждение пожара на станции. Кроули встал неподалеку от них. – Им уже надо бросить эту затею, – горячо утверждал один из приятелей. – То рельсы разворочат, то снова пожар – никак, знак свыше! Купить несколько грузовиков и дело с концом. Кроули зажал футляр между коленями и достал сигару. Чиркнул спичкой, поджигая ее конец. Он затянулся – крепкий горький вкус дыма напомнил ему об Аде – покрутил в пальцах наполовину сгоревшую спичку, а затем, прицелившись, бросил ее в наполненный газировкой стакан Джона. Да, он видел, что так делают в вестерне, и не был уверен, что это не закончится массовой потасовкой. У Джона это событие вызвало определенную реакцию. Он поднял свой стакан на уровень глаз, изучил плавающую там спичку и обернулся к Кроули. – Чем-то помочь? – спросил он тем ровным голосом, который, как правило, не сулит ничего хорошего. – Именно, – невнятно из-за сигары ответил Кроули. – Можно сказать, я вызываю тебя на дуэль. Он шагнул к столу и водрузил перед Джоном футляр. Громкий звон подпрыгнувшей посуды привлек взгляды с соседних столиков. По всему бару распространилось заинтересованное молчание, как будто происходило нечто экстраординарное, требующее не упускать ни секунды – впрочем, людей не обманешь, все так и было. Джон с удивлением поднял брови. Кроули вытащил сигару изо рта и отправил ее в многострадальный стакан. Ухмыльнулся и добавил: – Я так понимаю, ты большой профессионал этого дела. Разговаривать с Джоном было странно, непривычно. Выяснить о нем практически все и только сейчас осознать, что он – живой человек. У Кроули появилось ощущение, что он общается с какой-то знаменитостью – хотя никто во всем мире не знал ни о каком Джоне Беннете, только он, Кроули, знал. – Если дуэль, значит, и ты тоже профессионал? – спросил Джон. – Тогда я бы предпочел, чтобы первый выстрел был за тобой. – Самоотверженно, – прокомментировал Кроули, добавив колкого презрения в голос. Двери бара открылись и вошли Джеймс и Стив. Кроули уложил футляр, распахнул крышку. Внутри находилась самая обыкновенная, заурядная скрипка – она умело притворялась, чтобы никого не спугнуть. Кроули взял ее за гриф, взял смычок. Люди у стены повскакивали со своих мест и начали сдвигать столы, давая больше пространства – возможно, это была повседневная практика для всех желающих музыкантов. Впрочем, Кроули не был музыкантом. Он не умел играть на скрипке. Он водился с известными скрипачами, подсказывал им, нашептывал идеи, иногда даже правил ноты, но к инструменту не притрагивался – оставлял эту прерогативу более талантливым людям. Ничего страшного и безумно фатального в этом не было. Он преодолел большой путь, он прибыл в Джорджию. Все остальное уже не важно. Скрипка сделает все за него. Он встал посреди импровизированной сцены, позади него расположились Джеймс и Стив с перкуссиями. Они не понимали, что нужно делать, поэтому недоуменно переглядывались и рассчитывали войти, как только Кроули начнет. Кроули зажал скрипку между подбородком и плечом, и та едва заметно прильнула к нему, подстраиваясь. На пробу он резко провел смычком по струнам. Раздался дрожащий визгливый вскрик, который пресек в баре последние разговоры. Выдержав паузу, он начал играть и сразу – стремительно, импульсивно. Через пару мгновений его странную нервную музыку подхватили барабаны; один звучал глухо и низко, другой – звонко, вычерчивая такой же рваный, быстрый рисунок. Из струн посыпались искры, они гасли, не долетая до пола. В противовес этому низвергался водопад музыки – он возникал из трепещущих, вымаливающих звуков, из того, как дергано, ожесточенно Кроули касался струн смычком. Он обрушивался на головы, разбивался о стены, уходя далеко за их пределы. У некоторых слушателей перехватывало дыхание, но Кроули они мало заботили. Управляемый инструментом демон так быстро перебирал пальцами на грифе, что те исчезали, сливаясь друг с другом. Он бросил последний взгляд на Джона, который оценивающе наблюдал за ним, потом закрыл глаза, сосредотачиваясь. Звуков, которыми стонала скрипка, было много, они вылеплялись нестройным хороводом в мелодию – сложную, многослойную, способную вскружить голову, выбить последний воздух из легких. Иного от дьявольского артефакта нельзя ожидать – музыка завораживала, утягивала за собой. Если бы Кроули внезапно остановился, многие отдали бы душу только за то, чтобы он продолжил. Смычок охватило пламя – оно не трогало Кроули, лишь ласкало теплом его лицо, и это, должно быть, смотрелось дико со стороны. Демон играл и играл, и мелодия билась в его руках, силясь вырваться и испуская последний вздох. И, в конце концов, Кроули завершил свой «выстрел», замедлившись и вытягивая из скрипки последний жалобный вой, во время которого смолкли даже барабаны. Когда он остановился, повисла шокированная тишина. Кроули открыл глаза. Поначалу он видел лишь вытянутые, ошеломленные лица, а затем его внимание приковали знакомые волосы, белые, почти светящиеся в темноте. Азирафаэль! Что он здесь делает? Кроули тряхнул головой, прогоняя иллюзию, навеянную колдовством скрипки, но это была не иллюзия. Азирафаэль заспешил к нему, проталкиваясь через столики и тех бедолаг, которые слетелись на музыку с улицы, как мотыльки на огонь. В глазах Азирафаэля застыл немой восторг. Он подошел, и, предвосхищая его слова, Кроули зашипел: – Я сейчас на службе! Как ты, черт побери, тут оказался? Наваждение исчезло, воздух снова завибрировал от шума и разговоров – всего секунда, и людям стало невдомек, что только что они лицезрели горящего и играющего на скрипке демона. Невероятное легкомыслие. – Долгая история, – произнес Азирафаэль. Было заметно, что изумление мешает ему говорить. – Ты ведь не пришел препятствовать мне? – спросил Кроули, вспомнив про свой сон. Во сне Азирафаэль хотел отправить душу Джона на Небеса. – Я не знаю... это необходимо? Я не понимаю, что происходит. Я всего лишь проходил мимо, а ты стоишь, весь объятый пламенем, и исполняешь самую прекрасную музыку, которую мне когда-либо доводилось слышать в своей жизни, и... – голос Азирафаэля сорвался, и он нелепо зажестикулировал, пытаясь восполнить недостаток слов. – Так, ангел, спокойно. Тише, – Кроули взял в одну руку гриф скрипки и смычок, а другую положил на плечо Азирафаэлю. – Сделай глубокий вдох. Вот так, да. Молодец. Ничего страшного, тебя немного зацепило колдовством, но сейчас отпустит. Найди нам столик, и я сейчас присоединюсь к тебе и все объясню. Договорились? Азирафаэль с глубоко несчастным видом кивнул и ушел, а Кроули направился к Джону. – Очень неплохо, – протянул Джон. Соотношение его и азирафаэлевской реакций было примерно таким же, как у штиля с девятым валом. – Неплохо?! – воскликнул Кроули, пораженный такой наглостью. – Для этих мест сойдет, – фыркнул Джон. – Твоя очередь «стрелять», – протягивая ему скрипку, сказал Кроули. – Только, умоляю, никакого кантри. Я не выдержу этой деревенщины. – Нет, что ты? Свои лучшие кантри-номера я берегу для конкурса в Атланте – согласись, они не достойны этой забегаловки. Джон взял скрипку, с любопытством покрутил ее – только что она пылала, а теперь на лакированном дереве не осталось ни следа, ни одна из струн не была повреждена. Он поднялся, вздернул подбородком в чью-то сторону – его приятели тут же засуетились, выскочили к соседнюю комнату и вытащили оттуда старое пианино. Пока Джон устраивался на сцене, Кроули заплатил Джеймсу и Стиву наличностью, умудрившись удивить их еще раз – они полагали, что обещано всего двадцать долларов, но Кроули отдал по двадцать долларов каждому. – Если понадобимся – не стесняйтесь, зовите! – радостно отрапортовал Стив. Кроули приблизился к столику, за которым сидел Азирафаэль. Тот, очевидно, совсем недавно прибыл в Стейтсборо – держал на коленях свой саквояж и взволнованно поглядывал на местную публику. Кроули опустился рядом, мало осознавая, что это происходит в реальности, а не является плодом его больного влюбленного воображения. – Так вот что это за футляр! – воскликнул Азирафаэль. – Мой дорогой, почему ты не сказал, что играешь на скрипке? Кроули скривился. – И не мечтай – это был не я. Это сама скрипка. Считай я просто... задавал настроение. – Мой Бог, ты выглядел так... – Помолчи, – бросил ему Кроули. Не хватало ему еще любовных речей на работе. Вот после работы – пожалуйста! Можно обсуждать сколько угодно, можно даже пышную витиеватую метафору ввернуть. Но Азирафаэль, конечно, снова передумает и снова испугается своих чувств – это происходило так часто, что Кроули уже потерял счет. Демон усмехнулся, вспомнив, на чем они остановились – их небольшая ссора в поезде – теперь эта тема уже не будет поднята, обговорена, а извинительные танцы не будут исполнены. Все, как и прежде. Смирившись, Азирафаэль не стал продолжать, но его красноречивые взгляды и несдержанные вздохи говорили сами за себя. Наконец, Джон завершил подготовку. За пианино сидел один из его приятелей – они собирались сыграть что-то давно и хорошо известное им обоим, и Кроули даже передернуло от такого кощунства. Он вложил в свою музыку все, что у него было. Джон заиграл медленно, задумчиво. После первых нот Кроули униженно застонал и ткнулся лбом в столешницу – он узнал. А как иначе? Это же задумывалось как его восславление, как посвященный ему гимн – Дьявольская соната. Всюду, где творили скрипачи, можно найти тонкое присутствие Кроули, его огненные росчерки, внушаемый им сладострастный ужас. Сначала демон привязался к Джузеппе Тартини, затем решил, что его варианту «трелей» чего-то не хватает, и попросил Крейслера дописать. Кроули обожал слушать сонату в исполнении Паганини, представляя, будто сам двигает его руками. И вот результат. Под тихий клавишный аккомпанемент Джон отыграл медленный кусок сонаты – и началось. Вступила громоподобная ритмическая часть, Джон несколько раз отбил каблуком ботинка, вторя пианисту. Смычок порхал над струнами, высекая дразнящие звуки. Народ в баре оживился, закричал Джону, захлопал, заставив Кроули ревниво фыркнуть и сложить руки на груди. Игра Джона была безупречна, он умудрялся вклинивать между частями импровизацию, стремительную и насмешливую, выжимая из скрипки звуки явно за границами ее возможностей. Джон неистовствовал. Кроули понял, что проиграл. Однозначно: и по тому, как Джона приняла публика, и по собственным ощущениям – проиграл. Только Азирафаэль не был согласен с таким выводом, но что с него взять, он ведь влюблен. Джон закончил выступление, и вдохновленная толпа решила продолжить музыкальный вечер, оккупировав пианино. Джон подошел к Кроули и отдал ему скрипку. – Я знаю, кто ты, – сказал он просто. – Я ждал тебя гораздо раньше. Кроули обиженно сжал губы. Вместо ответа он с осторожностью уложил скрипку в футляр – ее помощь больше ни к чему, и она вольна уползти в самые глубокие серные расщелины Ада или куда ей там заблагорассудится. Стало очевидно, что Джон не продавал душу – в ином случае он бы не смог обыграть дьявола. Избитая история. Кроули не любил быть в числе проигравших. – Ну уж извините, – буркнул он. – Как смог, так и приехал. Азирафаэль, мой ангел, не мог бы ты нас оставить? Азирафаэль перевел растерянный взгляд с него на Джона и обратно. Возможно, он просчитывал, стоит ли оставлять безвинную смертную душу наедине с демоном, однако нечто в Джоне подсказало ему, что беспокоиться пока не о чем. – Куда же мне идти? – спросил он. – А куда ты шел? – с нежностью, словно разговаривал с неразумным ребенком, спросил Кроули. – Ты ведь направлялся куда-то до того, как меня увидел. – Ах, да! Я искал гостиницу. – Есть тут одна неподалеку. Я как раз там остановился. Азирафаэль неуклюже кивнул, поднялся и ушел. Джон, не спрашивая разрешения, уселся на его место. – А он?.. – начал. – Забудь о нем, – грубо ответил Кроули. Он сдвинул очки с переносицы на кончик носа, демонстрируя змеиные глаза. – У тебя дела со мной, а не с ним. Итак, Джонни. В моих бумагах нет ни слова о том, что ты учился играть на скрипке. Каким же образом ты стал таким виртуозом? Глаза не произвели на Джона никакого впечатления. Он пожал плечами, раскурил сигару. Растекся по спинке стула, совершенно расслабленный. – Играл с пяти лет, по несколько часов в день. У отца была скрипка – сам он играл на ней далеко не так хорошо, как я. Мне было интересно, я изучал всякую теорию и произведения наших великих скрипачей. В смысле, не наших – итальянцев, – глупо исправился Джон, хотя его внешний вид… Ладно. – Постоянно торчал возле театров, куда приезжали оркестры, и воровал у них ноты. Мне говорили, я так талантлив, как будто я продал душу. И вот ты здесь. Наверное, и сам в это поверил, раз пришел. Кроули с досадой постучал пальцами по столу. Проклятый отдел кадров – вечно у них все теряется! Вечно приходится выполнять за них лишнюю работу. Нашли себе мальчика на побегушках. – Тебе повезло, – уныло сказал Кроули. – Твоя душа в полном порядке и ловить мне здесь нечего. Но, учти, Ад внимательно к тебе присматривается. Можно сказать, ты у нас на карандаше. – Само собой, – отмахнулся Джон, стряхивая пепел на пол. – В церковь ходишь? – Иногда. Чаще я разговариваю с Богом напрямую, в мыслях. Как думаешь, он меня слышит? – А я-то откуда могу знать? Я в чужое общение не лезу. Но с вероятностью в девяносто девять процентов – не слышит. – То есть, а один процент? – Слышит, но игнорирует, потому что нахрен ты ей не сдался. Как и все мы. Джон нахмурил брови и крепко задумался. Его что-то волновало – Кроули это ясно видел – но он не решался об этом упоминать. Кроули терпеливо ждал, не настаивая и ни к чему не принуждая. После долгого молчания Джон сказал: – Ты задержишься в Стейтсборо? – Ну, допустим. – Мне бы пригодилась твоя помощь в одном вопросе. Заинтересовавшись, Кроули склонился над столом. – Неужели? – Ты ведь дьявол и все такое... – неуверенно начал Джон. – Да? – Кроули не стал уточнять, посчитав это излишним. – Ты сведущ в человеческих делах. В общем... я хотел поговорить о моем сыне. – О котором? Я знаю, что у тебя их два. Джон невесело усмехнулся, потер подбородок, размышляя. Кроули всей своей демонической сущностью чувствовал, что душа этого человека подвешена на тоненькой леске и способна в любой момент сорваться. – В том-то и проблема, дьявол. Больше нет.