Завтрак в Америке

– Больше нет, – вот что сказал Джон. Кроули мгновенно сник. Чутье ударило обухом по голове, оставляя после себя звон в ушах и приглушенные краски. Произошло нечто страшное, подсказывало чутье. Кроули не знал, что конкретно, и ему хотелось сбежать, чтобы оставаться в счастливом неведении. Он отчаянно не любил истории, в которых страдают дети. С самого возникновения человечества он не понимал, как такое можно допустить. Каким нужно быть ожесточенным, озлобленным тираном, чтобы такое допустить. И Кроули вспомнил – да, действительно. Когда он следил за Джоном, он видел лишь его старшего сына, Томаса. Он не придал этому значения, поскольку по всем подсчетам выходило, что второй сын – полугодовалый младенец, которого Джон, должно быть, не осмеливался вытаскивать на морозный воздух. Я кретин, резюмировал Кроули. Все же лежало на поверхности. Но почему Джон вздумал поднять эту тему? Только что он избежал закладную на душу, продемонстрировав, что он сам, своим упорством и талантом, научился играть на скрипке. А теперь он хочет попросить «дьявола» оказать какую-то услугу, из-за которой опять появится возможность забрать у него душу. По крайней мере, любой на месте Кроули так бы и сделал. Кроули пока не спешил. Но со стороны Джона это было очень глупо и опрометчиво. – Меня удивляет, что ты ничего об этом не знаешь, – сказал Джон тихо. Он озирался по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто. – Я думал, если ты все-таки придешь, мне не придется тебе ничего рассказывать. Мысленно ругая свою контору за неосведомленность, Кроули неопределенно шевельнул рукой. Джон украдкой бросил на него испытующий взгляд и начал говорить: – Я даже не знаю, с чего начать... Моя жена Джессика – единственная моя любовь – умерла во время вторых родов. Она родила здорового малыша, но сама... под конец беременности ей становилось плохо, она часто падала в обмороки от слабости. После родов она несколько дней истекала кровью, кровотечение было небольшим, но оно все никак не останавливалось. Местные врачи не могли помочь, я посылал друга в Атланту за доктором, но и тот... Она умерла спустя два дня. Надо было как-то... жить дальше, воспитывать сыновей. Я назвал малыша Робертом в честь ее отца. По правде говоря, я совсем не разбирался, что с ним надо делать, как за ним ухаживать, а еще мне нужно было работать, чтобы прокормить нас. Какое-то время мне помогали соседи. Но за пару месяцев им надоело, я ведь ничем не мог им отплатить, и тогда я сказал своему старшему, Тому, чтобы он следил за братом. Я показал ему, как нужно держать, как кормить, пеленать... Для семи лет Том был очень смышленый и самостоятельный. Такой серьезный. Я доверял ему. Джон вдруг замолчал, и Кроули невольно задержал дыхание. Лицо Джона в одно мгновение стало пустым – похоже, прежде он ни с кем не обсуждал эту историю, и теперь он тщательно подбирал слова. – Одним утром я проснулся, а Роб уже мертв, – проговорил он быстро, словно заходил в ледяную воду. – И что, ты думаешь, случилось? Поначалу Джон не осмелился озвучивать свои догадки. Он сказал: – Многие вещи Джессики я оставил. Я ими не пользовался, не брал их. Они лежали там же, где и при ее жизни. Через несколько недель после... смерти Роба я заметил, что одно из ее платьев исчезло. И потом... доктор сказал мне, что Роб задохнулся. Якобы такое иногда случается с младенцами. Они умирают во сне. – Я слышал о таком, – подтвердил Кроули. – И что, по-твоему, произошло? – спросил он снова, но уже настойчивее. – Причем тут платье? – Ты знаешь. Не заставляй меня это говорить. Кроули обнаружил, что все его тело напряжено, сжато в какой-то неприязненной судороге. Он повел плечами, расслабляя их, и откинулся на спинку стула. Дьявол, как бы ему хотелось ничего не знать об этом. – Допустим, знаю. Я что-то должен сделать? Или ты просто решил поделиться милой семейной историей? – съязвил он, чтобы как-нибудь отогнать от себя чувство беспросветной безнадежности. – Я хочу знать, правда ли это, – сказал Джон. – Если да, то почему это произошло. И к чему нам готовиться. – В каком смысле «готовиться»? – Ад, – спокойно ответил Джон. – Что ждет нас с Томом за такое преступление? Кроули пристально всмотрелся в него, поражаясь ему, будто впервые встретил. В этом небрежно оброненном «нас» скрывалось столько жертвенной тоски, столько преданности, что демон мгновенно понял, что пришел не за тем человеком. И все же, несмотря на эту духовную силу, Джон был уязвим. Всего одно случайное слово, клятва, обещание, сказанное в сердцах, и все, ему прямая дорога в Преисподнюю. Это та самая «тонкая работа», о которой Кроули толковал отделу кадров. Результаты которой Небеса не смогут оспорить. Все будет сделано чисто и изящно, комар носа не подточит, но что-то Кроули сильно сомневался – сомневался, что вообще хочет участвовать в этом. – Я должен увидеться с твоим сыном, чтобы узнать, что произошло, – сказал он. Джон протестующе замотал головой: – Я не уверен, что... – Так будет проще. Не волнуйся. Я ничего не смогу ему сделать, даже если захочу. А у меня нет такого желания. Прошло несколько долгих минут, прежде чем Джон сказал: – Хорошо. Но сейчас уже поздно, и он, наверное, спит. Приходи завтра. – Ты ведешь себя слишком беспечно! – не вытерпев, закричал Кроули. Потом он опомнился и понизил голос: – Ты – один из немногих, кем интересуется Преисподняя, с кем она связывается напрямую. И ты мне говоришь «приходи завтра». Ты говоришь – мне: «Сделай для меня то и это». Да я же за одну маленькую просьбу могу у тебя душу отнять, легко, хоть в эту же самую секунду! – Отнимай, – пожал плечами Джон. – Заткнис-с-сь, – зашипел Кроули. – Прекрати себя так вести! Ты не понимаешь, что ты просишь. Вас в ваших воскресных школах совсем ничему не учат, что ли? – Со мной не случится ничего хуже, чем уже случилось за мою жизнь. – О, поверь мне, всегда может стать гораздо хуже. Дужки очков немного подплавились из-за его разогревшейся кожи – надо взять себя в руки. Он же не нанимался в няньки к глупому человеку, нет никакой нужды его опекать. Пусть распоряжается своей душой, как хочет – его жизнь. Его «свободный выбор». Кроули устало потер переносицу. – Мне говорить Тому, что ты дьявол? – вдруг спросил Джон. – Ты его что, хочешь заикой сделать? «Вот пришел дядя дьявол, и сейчас, если ты не доешь суп, он заберет тебя в АД, на растерзание чертям». Так? Ничего этого не надо. У нас будет мирная беседа. – А как мне тебя представить? – Энтони. Собственно, это и есть мое имя, вот уже несколько десятилетий. Джон удивленно поднял брови, но промолчал. Кроули запоздало сопоставил, что и он сам – Энтони, и отца Джона звали Антонио – таилось в этом что-то издевательски-ироничное. Хорошая цель для Метода. Хотя, возможно, если «знак свыше» тут для кого-то и предназначался, то для Джона. Если к тебе приходит дьявол и носит он имя твоего отца... что-то не в порядке. Что-то сильно не в порядке. Они условились встретиться завтра, ближе к обеду, и после этого Кроули покинул бар. Стало значительно легче, когда он вспомнил об Азирафаэле. Как и почему ангел приехал в Стейтсборо – по большому счету, роли не играло. Главное, что приехал. Кроули не скучал. Ему запрещалось. Нельзя было думать ни о чем подобном в присутствии скрипки, и он старательно отгонял от себя любые мысли. Его разум, в отместку, ставил ловушки в виде сновидений, подкидывал неудобные ассоциации. Сейчас скрипка за ним уже не следила, но Кроули все равно сдерживался. В самые тяжелые моменты ему казалось, вот Азирафаэль появится перед ним, и он не устоит, рванет обнимать или еще чего – ан нет, устоял. Азирафаэль появился, и сразу стало как-то спокойнее, совершенно не так, как в фантазиях. В гостинице миссис Харрис попробовала объяснить ему схему с переездом, которую учинил Азирафаэль, и Кроули, не дослушав ее, вбежал вверх по лестнице, чтобы забрать свои вещи. Его сердце колотилось, как сумасшедшее. А сам он улыбался, как полный идиот. Однако ситуация складывалась не лучшим образом. Азирафаэль не должен был видеть, как он играет. Скрипка предназначается для людей – она их околдовывает, она чарует, путает, внушает им музыку, совершенно далекую от человеческой, некий черномагический суррогат. А ангелов она терпеть не может. Все светлое и чистое ей категорически противно, она брезгует. В баре она непременно всласть поглумилась над Азирафаэлем, сделала с ним какую-нибудь пакость, и до Кроули дошло – какую, только когда он зашел в комнату к нему. Азирафаэль выглядел нервным, больным, под его глазами залегли тени. Отвечал он вроде как обычно, но было заметно, что ему дается это с трудом. Он и сам не замечал, что с ним происходит. Кроули решил, что надо переждать ночь, сказал ему поспать, а ангел все равно проснулся ближе к рассвету. Его лихорадило, он бредил. Говорил о каких-то своих страстях, о том, что ему сложно, что у него нет сил бороться. Кроули поначалу охватил ужас – было невыносимо слышать, как голос Азирафаэля срывается и как он шепчет, хрипит, стонет от боли. Потом Кроули подскочил к нему, вцепился – он горел. Его губы были красные, искусанные, лицо исказила мученическая гримаса. Кроули сжал его в своих руках, немного погладил волосы – это все, что он мог сделать. Просто прикосновения, никакой магии; у него в любом случае не получилось бы исцелить, очистить от скверны. Спустя несколько мгновений Азирафаэль затих, посмотрел ясным взглядом, заговорил. Кроули не без сожаления отпустил его. Остаток ночи прошел спокойно, хотя Кроули уже не мог заснуть, боясь повторного приступа. Он невидяще уставился перед собой и слушал ровное дыхание Азирафаэля. Еще он думал о Джоне. Он думал – что, если Джон прав? Если все его страхи относительно сына подтвердятся. И как тогда с этим жить? У Джона уже мало сомнений на этот счет, и что он делает? Продолжает водить Томаса в школу, разговаривает с ним, заботится о нем. Произносит «что нас с ним ждет?» «Нас»! Все идет как-то подозрительно гладко. Душа Джона почти у Кроули в руках, и скоро его работа в Стейтсборо будет завершена. Он отправит отчет и сможет помочь Азирафаэлю с расследованием. А там, слово за слово... Хороший план, жаль только, что Кроули совсем не хотел его осуществлять. Утром Азирафаэлю стало гораздо лучше. Вообще, конечно, было что-то трусливое в том, что Кроули не объяснил ему, в чем была причина его лихорадки. Но он так рассудил: кризис миновал? Да. С Азирафаэлем все в порядке? Да, за вычетом того, что теперь он чувствует себя неловко. Повторится ли это в будущем? Азирафаэль спросил у него: – Ты правда не играешь на скрипке? – После весьма отчетливого кивка головой он опечаленно вздохнул: – А я хотел тебя попросить... кгхм, повторить как-нибудь. Что ж, Азирафаэль никогда не отказывал себе в удовольствиях. Нескромность его желаний заставила Кроули ухмыльнуться. Он представил себе это так: ночью, в лондонском книжном магазинчике, сокрытый от посторонних глаз (и при свечах, разумеется) Азирафаэль откидывается в кресле с бокалом рубинового вина и внимательно, зачарованно наблюдает, как он, Кроули, водит смычком по струнам, вытягивая из небытия самую красивую музыку, которую ангел когда-либо слышал. Когда музыка смолкает, Азирафаэль медленно поднимается, подходит и с благоговением... э-э-э. Если отвечать на вопрос, то да, повторится, но уже с обычной скрипкой, не той, которая вселяет уныние и ужас. Впереди целая вечность, чтобы научиться играть. – Пошли куда-нибудь позавтракаем, – сказал Кроули, уверенно откладывая эти планы на будущее. – Я только «за». Я ужасно голоден, – пожаловался Азирафаэль. – Я плохо спал и, к тому же, мне приснился дурацкий сон. Я пытался разобрать его с помощью твоего Метода, но вышла какая-то чепуха. Они нашли забегаловку неподалеку и заняли столик у окна. Как оказалось, это кафе уже успела посетить вся железнодорожная рать, так что кухня была опустошена. Азирафаэль призадумался, пригладил бровь, и вдруг владелец заведения обнаружил, что еще осталось несколько яиц, помидоры, парочка полосок бекона и кофейные зерна на дне мешка, которых хватит ровно на две порции кофе. – Надо же, как нам повезло! – подмигнув демону, воскликнул Азирафаэль. Кроули насмешила его деланная беспечность. – Расскажи, что тебе снилось, – попросил он. – Может быть, я помогу тебе разобраться. – О, я не знаю, в курсе ли ты про здешний Дикий Запад, но мне снился именно он. Там есть ковбои и все такое – излишне романтизированные ребята, на деле же они просто перегоняют крупные стада скота с западного побережья на восточное. У них, конечно, есть свои заморочки, какие-то разборки между собой, но, честно говоря, даже удивительно, что они у всех на слуху. – Да, что-то слышал, – отозвался Кроули безразлично, не выдавая свое постыдное увлечение этой темой. – В общем, мне снилось, что я живу на Западе уже очень давно, в маленьком поселении, и я вроде как местный врач. Ты знаешь, я ведь на самом деле изучал медицину в свое время. Очень полезное дело. Во сне ты тоже присутствовал, ты был как раз... хм, как раз ковбоем. Мы были знакомы очень давно. Я постоянно тебя защищал от местного шерифа. Ты вел себя, как всегда, очень... дерзко, постоянно бунтовал против чего-то, и шерифу это не нравилось. Он даже подстрелил тебе ногу однажды, но я тебя спас. Там, по правде, была незначительная рана. А приснилось мне, что мы откуда-то сбегаем. Мы украли чью-то лошадь и скачем на ней прочь из поселения, опасаясь, как бы нас не догнал шериф. – Вдвоем – на одной лошади? – уточнил Кроули на всякий случай. – Ей же, наверное, тяжело. – Она была крепкая, – неожиданно отрезал Азирафаэль. И продолжил: – На лошади мы подлетаем к какому-то обрыву – дороги дальше нет. Ты кричишь мне в самое ухо: «Прыгай», но я не решаюсь направить лошадь прямо в обрыв – это же настоящее самоубийство! Шериф уже близко, ты оборачиваешься и начинаешь стрелять в него из своего кольта... На этом все, сон заканчивается. Кроули вообразил себе всю эту картину и усилием воли заставил себя сохранять серьезное и вдумчивое выражение лица. – Лошадь очень жалко! Я бы лучше с удовольствием оседлал... – начал он, но замолк, поскольку им принесли завтрак. Впрочем, он специально заговорил, только чтобы оборвать свои слова на середине, потому что видел, как к ним подходят. За это он был удостоен крайне выразительным растерянным взглядом – лицезреть такое на лице Азирафаэля было лучшей частью дня. Если бы смущение ангела входило в его непосредственные обязанности, он бы работал сверхурочно. Не покладая рук. – Иногда сны ничего не значат, – пожал он плечами как ни в чем не бывало. – Или, возможно, только через некоторое время мы сможем понять истинное значение... Так мы что, в твоем сне были людьми? – Я не успел понять. Вроде бы да, а вроде бы глаза у тебя были... ну, твои. Кроули задумался. Сначала ему приснился Дикий Запад, теперь Азирафаэлю. И если его сон имел какой-то смысл лично для него, в азирафаэлевском он ничего такого не приметил. Нет никакой связи. Кроули, однако, кое-что вспомнил: – А тебе не кажется странным, что я был ковбоем? – Нет. Тебе очень... очень шел такой образ, – ответил Азирафаэль проникновенно. Кроули едва не поперхнулся своим кофе. Ох, черт, умеет же ангел сказануть не к месту. – Ладно, я... Нет, слушай, я про другое. Ковбои пасут стада. Это слегка не подходит демону, ты со мной согласен? – Ковбои же отгоняют стадо на убой. – Ну, ангел, пастухи тоже держат своих овец не просто так. Не за милую мордашку. И когда я так говорю, я имею в виду всех пастухов. – Нет, мне не кажется странным, что ты был ковбоем, – обидевшись, проговорил Азирафаэль. – Это просто сон, теперь я это понимаю. Хотя он был таким красочным, детальным, захватывающим... Послушай, завтрак неплох, – сказал он, указывая вилкой на яичницу с беконом. – Ты уверен, что не хочешь и себе порцию? – Уверен. – Так просто, но вкусно. Стоило приехать в Америку хотя бы ради этого завтрака. Только Азирафаэль мог выдать такое. Никогда невозможно было предугадать, что ему понравится – сложное блюдо со множеством ингредиентов или же обычная яичница, которую просто впору посолили, в забегаловке, черт знает где. – Значит, решено. Если мне вздумается покормить тебя завтраком, мы тут же сюда вернемся, – сказал Кроули, смеясь. – Завтрак в Америке, обед в Италии, ужин, само собой, во Франции. Я передумал. Дай-ка сюда. Он мягко отобрал у Азирафаэля вилку, проткнул ею кусочек помидора и отправил его в рот. Азирафаэль, не ожидавший этого, принял чрезвычайно жалкий вид. На возвращенную вилку он посмотрел так, словно она была проклята. В каком-то смысле для него – так и было. Хотя Кроули лишь немного коснулся ее губами. – Я бы хотел вернуться сюда однажды, – медленно сказал Азирафаэль, продолжая прием пищи. У него отлично получалось игнорировать все вокруг себя. – Может быть, в Нью-Йорк. Там очень мило. – Да, весьма, – согласился Кроули. Когда завтрак подошел к концу, они расстались. Азирафаэль вернулся в гостиницу, сославшись на свое расследование, а Кроули пошел на встречу с Джоном. В предрождественские дни Джон прозябал без работы. До обеда он убирался в одной парикмахерской. Потом он хотел было помочь железнодорожникам, но ему сказали, что это только на добровольной основе и платить ему не будут, поскольку приехал крупный начальник, который не намерен приплачивать людям со стороны. Джон развернулся и побрел от них прочь. На самом деле он умудрился неплохо подзаработать вчера в баре, пока соревновался с Кроули. И сыграл еще несколько песен после того, как демон ушел. Еще он планировал отхватить главный денежный приз на конкурсе кантри-музыки в Атланте, который будут устраивать в новом году, буквально через две недели. В общем, он применял свой музыкальный талант, как нужно. – Значит, ты играешь классических итальянских композиторов и... кантри, – сказал ему Кроули, когда они шли к дому Джона, и тот ему все это рассказывал. – Ужасный набор. Как ты относишься к блюзу? Джон был до странного словоохотливым. Он обращался с демоном, как со старым знакомым, и в его расслабленной манере сквозило что-то легкое, насмешливое, бесстрашное. Кроули чувствовал к нему почти уважение. – Никак не отношусь, я же белый... более-менее. – А что, если я скажу тебе, что скоро блюз будут исполнять и белые в том числе? – Ну и ну, – спокойно ответил Джон. – Вряд ли я доживу до этого времени. Это какой-то злодейский замысел или?.. – В точку! – Кроули обрадовался, что хоть с кем-то может поделиться своими планами. – Чтобы музыка развивалась, я считаю, надо объединить все народы. Надо смешать все культуры в один котел – пардон, я не имею в виду тот котел, который в Аду. Тогда музыка обретет такую силу, что будет красть души тысячами. Миллионами. Необязательно будет иметь музыкальный инструмент, чтобы ее слышать. Она станет доступной, в каждом доме, у каждого отдельно взятого человека. – Все расы в одной? Новая эра прям, – покачал головой Джон, кажется, мало веря в то, о чем Кроули говорил. – Новая эра! – демону понравилось название. – Ведь уже проводят всякие эксперименты, чтобы записывать звук. На воск, например. Я считаю, это потрясающе. Человечество меня поражает. Джон хмыкнул. – Сомнительное достижение – поразить дьявола. Это я как представитель человечества говорю. – Да нет, здесь приятно не только мне, но и некоторым ангелам. Двоякое место – эта ваша Земля. Каждый найдет что-то по своему вкусу и усмотрению. – Ангелам, – задумчиво проговорил Джон. – Тот тип в баре?.. – Ага. Но не думай о нем. Он тебе не поможет. У него сейчас другие заботы. Это прозвучало грубо, но ничего не поделать – Кроули не хотелось привлекать лишнего внимания к Азирафаэлю. К тому же, это была правда – Азирафаэль ничем не поможет. Они договорились и внесли это в Соглашение. Кроули вдруг задумался. Азирафаэль плохо помнит, что с ним было ночью, но вчерашний вечер, когда они обсуждали это, он ведь помнит? Правда? Хоть он и выглядел больным, он еще не твердил всякий бред. Если Азирафаэль влезет в эту историю, случится что-то непоправимое: чутье давало однозначные ощущения на этот счет. Кроули прекрасно изучил дом Джона снаружи, когда проползал здесь Змеем, но внутри он был впервые. Это была унылая одноэтажная постройка с замерзшим огородом на заднем дворе – наверное, Джону не хватало времени, чтобы за ним ухаживать, и он забросил. В доме имелась лишняя ненужная спальня, маленькая кухня и пустая гостиная с нотными тетрадями на полках – книг не было. – Томас! – крикнул Джон, хлопая входной дверью. – Где ты там? Подойди. Из комнаты выскочил вечно насупленный мальчик, уже знакомый Кроули, и остановился, с недоумением разглядывая гостя. – Это Энтони, мой давний друг, – представил Джон. – Он хочет поговорить с тобой. В своей извечной манере Томас не стал ничего спрашивать, ничего уточнять. Поговорить так поговорить, с него не убудет. Он ничему не удивлялся. Нервно дергая себя за рукав, он осторожно приблизился к отцу и Кроули. Возможно, он догадывался, о чем пойдет речь, но убежать и отказаться он не посмел. Кроули тяжело вздохнул, а затем медленно опустился перед ним на одно колено так, чтобы их лица были на одном уровне. – Посмотри на меня, – сказал он и сдернул с себя очки. Томас вздрогнул от страха, но не отвел глаза, словно оказался не в силах это сделать. Если бы Кроули не держали в курсе событий, он бы решил, что Ад уже начал претворять в жизнь свою затею с Антихристом. В первую же секунду Кроули затянуло в бездну – в черную пустоту злобы, ревности, обиды и животных инстинктов – тех, что принято давить в себе, но ребенка до сих пор никто не учил, как это делается. А еще тут была скорбь и последнее прикосновение матери. Мальчик сидел у ее постели, когда она умирала, и все понимал. Понимал, что к этому привело. Осознание наполняло его решимостью, гневом и болью. У Кроули, взиравшего на это с края пропасти, начинала кружиться голова. Прежде он никогда не боялся высоты. Но вот что увидел Томас в ответном взгляде: огонь. Всполохи огня и – наказание, которое они обещают. Не сейчас, в далеком будущем, минует так много лет, что история с братом станет для него полустертым воспоминанием, незначительным событием, случившимся не с ним, а с кем-то другим. И вот когда он забудет, его настигнет расплата. Джон неуверенно влез: – Так... что? – Да, – просто ответил Кроули. Покачнувшись, он поднялся на ноги и торопливо надел очки в малодушном желании спрятаться. – Ладно, иди делай, что ты там делал, – сказал Джон сыну. – Больше мы тебя не будем отвлекать. Томас, мгновенно забывший, что произошло, дикими глазами обвел его и Кроули и рванул в свою комнату так, будто за ним гнались. Он судорожно захлопнул дверь, запер ее на ключ. Чем он занимался у себя в комнате – сложно сказать. Должно быть, просто сидел на кровати, обняв колени, и злобно смотрел в стену. – Ты не будешь с ним говорить? – уточнил Кроули. – Нет, – сказал Джон. – Что это, в сущности, меняет? Я и так знал. Я хотел верить, что это неправда, что я все выдумал, но, как и всякая другая вера, эта тоже во мне надолго не задержалась, – усмехнулся он. – У меня только один вопрос: я собираюсь напиться до состояния полного беспамятства – Ты со мной? Почти не задумываясь, Кроули кивнул. Он мог бы сочинить множество оправданий этому жесту, вплоть до жалких отмазок про искушение, но правда заключалась лишь в том, что он был опустошен и вымотан. В Нью-Йорке Азирафаэль сказал ему, что он пьет, потому что несчастен; пожалуй, конкретно сейчас – да. Отрицать было бессмысленно. Весь следующий час в доме застыло вязкое молчание, прерываемое только всплеском виски и агрессивным громыханием стаканов о столешницу. Кроули напился очень быстро и полулежал на жестком деревянном стуле, то сосредоточенно массируя себе лоб, то взъерошивая волосы быстрым нетерпеливым движением. Прошлое рассыпалось на фрагменты и осколками упало перед его ногами. Он отбросил носком ботинка все осколки, подняв для себя только один – воспоминание, как этой ночью он держал Азирафаэля. В этом воспоминании краски стали как будто насыщенными, и вместе с тем, все вдруг обернулось какой-то нелепой фантазией, выдумкой, которая не способна конкурировать с реальностью. Кроули обнаружил, что края осколка оцарапали ему ладони до крови, и он бережно расположил осколок на столе, рядом со своим стаканом. – Хотел бы я оказаться сейчас в Риме, – услышал он свой голос будто со стороны. – Не в переполненном центре, а в узком переулочке, в таком тихом, что каждый шаг отдается эхом. Где стены подхватывают твое дыхание и возносят его к небу. Вдалеке лает собака, шумят дети, но потом ты заходишь так далеко, что тебя обступает вакуумная тишина, и она пытается вытолкнуть из этих священных мест, ты как будто совершенно инороден там, чужд всему, среди равнодушного камня, на булыжниковой мостовой. Я бывал там несколько раз, а однажды встретил там своего знакомого. Мы пили вино и ели устриц. Устрицы были премерзкими, хотя моему приятелю нравились, а вот вино – выше всяких похвал. В него тогда еще добавляли свинец, в наши времена, конечно, мало кто решается на такое... Я постоянно думаю о тех улицах. Жить бы я там не смог, но возвращаться туда раз в столетие, а то и реже – отрада. – Мой отец говорил, что Рим ужасен и там вечно воняет, – сказал Джон после недолгой паузы. – И чуть ли не каждый день радовался, что переехал в Штаты. Кроули обиделся, что его мечтательная тирада получила такое завершение. – Вот поэтому папаша твой сейчас греет косточки в Аду. За подобное святотатство, – огрызнулся он не слишком вежливо. – Правда? – Да. – Ого. Все-таки есть в жизни справедливость. Джон с мрачным удовлетворением наполнил свой и Кроули стакан. – Похоже, грешники в вашей семье рождаются через поколение, – сказал Кроули. Зря он это сделал. – У Тома правда нет шансов? А если он раскается, если он всю жизнь на это положит? – спросил Джон с неожиданной горячностью. Весть о том, что он не разделит участь своего отца, он пропустил мимо ушей. – Он будет молиться день и ночь. – Боюсь, ты не понимаешь, о чем идет речь, – покачал головой Кроули. – То, что он совершил – самое гнусный грех из всех. Самый первый грех на Земле. Ему нет прощения... Знаешь, в следующий раз, когда он будет читать Библию, объясни ему, что не все, что там описывается, является руководством к действию. Иногда нужно делать прямо противоположные выводы. – Он задумчиво постучал пальцами по столу. – К тому же, откуда уверенность, что он раскаивается? Он ничего такого не чувствует. Ты так о нем печешься... Меня удивляет, что тебя это совсем не злит. – А что даст моя злость? Вот я разозлюсь и что мне с ним тогда делать? Вывезти его в лес и оставить там? Что за глупости? Он ведь мой сын. – Ну, – тихо сказал Кроули, – Роберт тоже был твоим сыном. – При всем уважении, – ответил Джон, – Томаса я знаю дольше. Он вновь принялся напряженно разливать виски, но большая часть выплеснулась на стол. Кроули махнул то, что было. Его рот уже онемел и перестал чувствовать какой-либо вкус. Насчет «нет прощения» он, конечно, ляпнул не подумав. Когда была битва между ангелами и будущими падшими, тоже творилось, по сути, братоубийство – с обеих сторон. Ждало ли наказание тех, кто «исполнял волю Божью»? Ну, очевидно, нет. Стоит ли простому мальчику из Джорджии надеяться на подобный исход? В своей системе координат он, как и те ангелы, ничего плохого не сделал. Он мстил за смерть матери. – Вот ты в курсе, что гробы для детей стоят в два раза дороже, чем для взрослого? – спросил Джон. – Хотя, казалось бы, дерева затрачено меньше. Но, – он пьяно воздел указательный палец к потолку, – для маленького гроба нужна какая-нибудь обивочка или еще чего, чтобы все было красиво. Это взрослого можно похоронить в ящике и нет разницы. С ребенком этот номер не пройдет. – Тебя гробовщик облапошил попросту, – сказал Кроули. – Они горазды наживаться на чужом горе. Вот назвал он тебе цену в два раза больше – и что ты с ним сделаешь? Спорить, что ли? На кулаках? – Да... Наверное, ты прав, – вздохнул Джон. – А он в Ад попадет после этого? – Попадет, даже не сомневайся, – отозвался Кроули. Потом Джон крикнул Томаса, чтобы тот взял деньги и купил еды себе и им. Кроули от еды отказался. Он промямлил, что ему нужно посоветоваться с отделом кадров, и засобирался. – Ну, заходи, если что, – сказал ему Джон. Дураком он не был и, тем не менее, частенько выдавал совершенно дурацкие идеи. – Ты уже слишком много выпил, – глухо засмеялся Кроули. – Я ведь дьявол, зачем ты меня к себе в гости зовешь? Уже второй раз. – Да ты вроде ничего, свой. Ты хотя бы ответил на мои просьбы. От Бога такого не дождешься. Кроули расценил, что так оно и есть. Он поднялся и отправился прочь. На улице он не пошел к своей гостинице, а завернул на задний двор. Там он порыскал, внимательно всматриваясь в землю, и в местечке возле забора нашел, что хотел. Он присел на корточки, начал пальцами раздирать замерзшую землю и вскоре наткнулся на что-то мягкое. Ярко-желтая ткань с белыми кружевами. То самое платье. Мальчик оставил улику, не сумел избавиться от орудия убийства. Кроули сардонически хмыкнул. «Сентиментальность», – решил он. Нынче Каин выбрал себе странное воплощение.