Завтрак в Америке

Ввалиться в гостиницу посреди ночи оказалось делом не простым. Азирафаэлю снова пришлось выслушивать тонну ругани, а в довершение миссис Харрис обозвала его ослом. Если подумать, это было неплохое оскорбление – вполне компромиссное. Миссис Харрис стало морально легче, в то время как Азирафаэль вообще ничего обидного не уловил. Осел – милое, трудолюбивое существо, что в нем может быть плохого? Почему-то люди норовили оскорбить именно теми домашними животными, которые помогали им больше всего. Парадокс. С тяжелым сердцем Азирафаэль вернулся в комнату. Кроули уже не спал – он сидел за столом и вел переписку по нескольким фронтам. Не оборачиваясь, он суматошно махнул Азирафаэлю рукой, чтобы тот не смел приближаться; на столе вспыхивали языки адского пламени, доставлявшие служебные записки, и одно только их тепло могло причинить ангелу вред. Азирафаэль по длинной дуге обошел все это действо и опустился на свою постель. Разумеется, уснуть уже в любом случае не получилось бы, поэтому он расположился поудобнее, сцепил пальцы на животе и принялся наблюдать за Кроули, беззастенчиво любуясь им. Кроули работал с усердностью, в которой прежде его сложно было заподозрить; а ругался он еще усерднее. У Азирафаэля промелькнула мысль, что, если рядом с демоном посадить миссис Харрис, они вдвоем преобразуются в вечный двигатель и нагенерируют электричества на всю Джорджию. Кроули спешно черкал ответы и бросал перед собой – листок начинал чернеть с краев, а затем резко загорался, и пламя его сжирало, не оставляя следов. Обратные послания тоже приходили через огонь. Кроули хватался за них, оттряхивал от лишнего пепла и лихорадочно пробегал глазами. Пока он читал, его тело жило своей жизнью – он то накручивал на палец пряди волос, словно моментально забыв, что его волосы уже век как короткие и ненакручивающиеся, то ерзал, то принимался шипеть. Во время своих ответов он сосредоточенно высовывал кончики раздвоенного языка, и в эти мгновения Азирафаэль предпочитал отворачиваться и считать трещины на потолке. – Как написать «Желаю тебе яростно сношаться со своей задницей до конца времен», но в более мягкой форме? – спрашивал Кроули. – «С уважением, Кроули», – хихикая, отвечал Азирафаэль. – А, ну да. В согбенной фигуре Кроули скрывалось своего рода великолепие. Азирафаэль скользил взглядом от его затылка к шее, а затем к выступавшим худым лопаткам, когда он напряженно выгибался, разминаясь. Иногда Кроули поводил плечами, будто сбрасывал с себя чужое внимание, а иногда мнительно вздергивал подбородок. Под его театральные вздохи и дерганные жесты солнце наконец изволило подняться над горизонтом. Когда солнечный свет причудливыми пятнами пробился сквозь занавески, Кроули упал головой на стол, устало спрятав лицо в предплечьях. Так он лежал достаточно долго, чтобы вызвать у Азирафаэля озабоченность. Больше записки ему не приходили. – Ты в курсе, что сегодня сочельник? – вдруг спросил Кроули. Вздернув брови, Азирафаэль подобрался: – Как? Уже? О. Я совершенно потерялся в днях. – А эти черти не хотят работать в сочельник. Они тут же перекидывают свои обязанности на других, отсылают тебя через инстанции, о которых ты в жизни никогда не слышал, просят от тебя три копии, заверенные у разных Князей и подписанные непременно кровью... Пришлось бежать на скотобойню. Испачкал себе ботинки... Спрашивается, какая вам разница? Нет же, у всех начинается какая-то всеобщая мигрень в сочельник. И на Пасху... И в остальные триста шестьдесят три дня. Похоже, лавочка работает только в високосные года и то – по плавающему графику. Азирафаэль хмыкнул. Небеса в этом плане мало чем отличались. На Рождество и в Пасху его контора не желала работать, потому что, ну, как же – праздники. В остальные дни процесс шел так медленно, что хотелось плюнуть и все бросить на середине, но в этом были и светлые моменты – из-за проржавевшей машины бюрократии никто толком не вчитывался в отчеты Азирафаэля. Когда подходило время проверок, проверять уже было нечего – океаны вздымались, империи рушились, все благословения, которые давал Азирафаэль, уже по сто раз оказывались оскверненными человеческими пороками. – Ты добился от них того, что тебе нужно? Кроули засопел: – Нет. Оно и неудивительно: Ад не был бы Адом, если бы не придумывал идиотские правила и отговорки. Черт! – рявкнул он, стукнув ладонью по столу. Такая пылкая реакция пробудила в Азирафаэле беспокойство. – Это что-то настолько важное? – Мгм. Приказ на Джона – ни оспорить, ни подать апелляцию. Небеса от него с радостью отреклись, Ад хочет урвать его себе, как будто бы это... не знаю. Я говорю, зачем вам сдался этот жалкий итальяшка без роду и племени? Буквально – он отказался от семьи. Это не какой-то там Папа Римский, если ты вдруг подумал, что это какой-то там Римский Папа. Нет. Совершенно обычный человек. Может быть даже хуже среднего. Если он исчезнет, никто даже слова против не скажет. Но постойте-ка! У него вон какой сынуля – мощь! Каков проказник, а? Все ведь, как вы любите: братоубийца, завистник, лжец – жрите, не подавитесь, сможете пытать его до властвования Христа и во время, и после, и сколько вообще вашим гнилым душам будет угодно. В нем грехов хватит на шесть поколений. Не-е-ет, надо всех забрать, всю семью. Отца, мать, младшего брата, старшую сестру. Теперь еще детей. И Джона в довершение. Зачем? Зачем, я тебя спрашиваю? Кроули сильно распалился и под конец вперился в Азирафаэля дикими немигающими глазами. Ангелу стало не по себе. – А в чем, собственно, проблема? – спросил он осторожно. – Боюсь, что, если меня вызовут «на ковер» в связи с этим, обратно я уже не вернусь. Я же говорил тебе – это важное дело, немедленно ждут результаты. – Нет, Кроули, я имею в виду... в чем проблема забрать его душу? – понизив голос, спросил Азирафаэль. Он был сбит с толку. Раньше он никогда не видел, чтобы Кроули настолько выходил из себя и находился в таком исступлении. Конечно, бюрократия могла разозлить кого угодно, но Азирафаэль понял – тут что-то другое. Из-за плохого предчувствия у него перехватило дыхание. Кроули скривил губы в каком-то жутком подобии улыбки. Он медлил с ответом, так что Азирафаэль добавил: – По твоей вине уже очень много людей попало в Ад. Из-за твоих искушений. Да и из-за моих, наверное, тоже. Я не вижу причин, почему бы не сделать этого снова. Тем более, если на кону стоит твоя жизнь здесь. При упоминании «жизни здесь» Кроули ощерился. Он обхватил свои плечи руками и начал раскачиваться из стороны в сторону, как обезумевший. В глаза он уже не смотрел. – Ну, знаешь, – сказал он наконец. Его тон сочился убийственным сарказмом. – Когда тебе кто-то нравится, ты не хочешь, чтобы он был обречен на вечные страдания. Так, для справки. – Нравится? – переспросил Азирафаэль. Его тело мгновенно сковал холод. Он перестал чувствовать ладони – они онемели, стали липкими и неприятными. Сердце заколотилось где-то в висках. Он не знал, что отразилось на его лице, но Кроули вдруг тоже переменился. – Джон – неплохой человек, – буркнул демон. – Лучше всех, кого я встречал за последние несколько веков. Не то чтобы я знаком с большим количеством людей и все же... Он говорил что-то еще, но Азирафаэль его уже не слушал. Он медленно лег обратно, потому что боялся, что тело его подведет – колени подгибались от слабости, он обмяк. Ревность схватила его за горло. Лютая, обезображенная ревность, он полагал, что избавился от нее еще на лайнере, тогда и повод-то был смехотворный. Но она никуда не делась – она затаилась, подстерегая, она явно ждала чего-то подобного, чего-то неопровержимого, жесткого. Азирафаэль забегал взглядом по потолку, постарался сделать глубокий вдох – тихий, чтобы Кроули ничего не заметил. Вернуть самообладание это не помогло. Он не понимал: откуда эта ревность берется? Из чего ей браться? Это глупо, немыслимо, в этом нет никакой логики. В какой-то степени он был раздражен, что его тело реагирует безо всякого соответствия его мыслям. Ничего страшного не произошло, убеждал он себя. – Ангел, ты в порядке? – Да, я просто... – собственный голос показался ему жалким и измученным, и он прочистил горло. – Я просто думаю, что тебе стоит делать, как велено. Эта идея была встречена без пререканий. Кроули нахмурился, вцепился в свои волосы и застыл в одном положении на долгие, неповоротливые минуты. Может быть, он был прекрасно осведомлен о том, что творилось в голове Азирафаэля – и это «делай, как велено» было единственным выводом, который напрашивался. Кроули не спорил, как будто задумавшись над тем, что, вероятно, и вправду будет лучше ничего не предпринимать. Просто плыть по течению. От его смирения Азирафаэлю стало еще больнее. Он знал, что пройдут годы, пройдут десятилетия и века, и они забудут эту историю, как и множество других, которые им довелось пережить, но в этот момент Азирафаэль почему-то чувствовал, что ему тяжело это выносить. Ревность продолжала поедать его изнутри – скоро от него ничего не останется, только пустая, безжизненная оболочка. Через какое-то время Кроули зашевелился, сбрасывая с себя это болезненное оцепенение, и объявил, что уже время завтрака. И вообще сочельник – надо, что ли, как-то повеселее себя вести. Взбодриться и все такое. Ему, Кроули, конечно, не полагалось праздновать, хотя он отдавал должное своими способами. А для Азирафаэля ведь явно не все потеряно. Азирафаэль усмехнулся: – Помнишь, как красиво было в Нью-Йорке? Просто прелесть – снег, украшения... И я сказал: было бы неплохо, окажись мы здесь на Рождество. – Так в чем проблема? – подался вперед Кроули. – Я могу перенести нас обоих. Всего на вечер. А завтра мы вернемся. Что и говорить, это было бы здорово. Отвлечься от всего – беззаботно прогуливаться под яркими гирляндами, невзначай касаясь рукава Кроули, окунуться в атмосферу праздника; поприсутствовать на христианских сценках, вспоминать, как все было на самом деле, и с насмешкой перебрасываться с Кроули комментариями; ловить любовь и улыбки окружающих, наполняясь любовью самому. Разделить с Кроули хоть что-то хорошее и светлое. Это было так здорово и воодушевляюще, что Азирафаэль сказал: – Нет. – Какое-то время он наблюдал, как в глазах Кроули тает огонь азарта. – Сегодня вечером я занят. Но в одном ты прав – уже время завтрака. * * * Между ними все же завязалась непринужденная беседа. Если подумать, это было их общей невероятной сверхспособностью – как только ссора достигала таких огромных масштабов, что ее уже было невозможно охватить ни руками, ни взглядом, они игнорировали все первопричины или малейшие намеки на них и увлекались бытовыми вещами. Кроули хвалил кофе так, словно попробовал его впервые и это стало для него откровением. Авторитетно озвучил, что все дело в зернах. Сказал: главное – уметь выбирать зерна, а способ их готовки уже не имеет значения. Азирафаэль принял это за комплимент в свою сторону – это ведь он чудом подменил мешки с заплесневелым кофе на мешки со свежесобранным. В забегаловке мало пеклись о санитарных условиях; у местных, похоже, были крепкие желудки, и никто не жаловался. И все-таки Азирафаэль находил что-то очаровательное в том, как здесь подавали яичницу с беконом и помидорами. Нечто важное скрывалось в этой простоте. Потом Кроули исчез в неизвестном направлении. Азирафаэль вспомнил, как демон вчера клялся пить до состояния, в котором он забудет, что такое трезвость. Возможно, он как раз отправился осуществлять задуманное. Возможно, он и вчера так напился, потому что ему не хотелось отправлять Джона в Ад? И что он вообще нашел в этом человеке?.. Азирафаэль поймал себя на том, что злится, и отдернул себя. Для ангельского существа это крамольные мысли. Все люди заслуживают Рай – некоторые просто очень сильно препятствуют этому. Джону не повезло, что он оказался в «особых» списках, и да, в другое время Азирафаэль бы и сам за него поборолся... Но какое дело Кроули до него? Почему он просто... не выполнит свою работу? Чтобы остаться на Земле, чтобы, в конце концов, остаться с Азирафаэлем? Это досадно. Это крайне досадно. Ревность отступила, и теперь Азирафаэлю было стыдно, что он так отреагировал. Он всегда считал ревность неконструктивной бесчестной эмоцией, которая приводит только к раздорам. Люди присваивают себе других людей без какого-либо на то морального права. Неужели Азирафаэль тоже так делал? Неужели он возомнил, что Кроули – принадлежит ему?.. Он бы развил эту мысль только для того, чтобы вволю посмеяться над своей глупостью и наивностью, но вовремя остановился. Несколько наводящих вопросов, а? Это отправная точка для всех неприятностей. В своих бесцельных угрюмых прогулках ему посчастливилось встретиться с Айвансом и Питом. Те шли от мэрии – или от того, что можно считать справедливой заменой мэрии – после вымученных обсуждений земельных вопросов. Завидев Азирафаэля, Айванс заметно приободрился, а Пит, напротив, стал смурнее тучи – резкая перемена в его настроении была неприкрытой грубостью, впрочем, не то чтобы этот молодой человек хоть когда-нибудь излучал радость и доброжелательность. Азирафаэлю, прямо скажем, никогда не нравилось неприятие со стороны людей – есть что-то озлобленное в том, что ты подсознательно не любишь ангела, создание, сотканное из света и добра – и порой не нравилось настолько, что он предпочитал не обращать внимание и гнуть свою линию. Ситуация с Питом была деликатнее. На его легкое презрение к жеманным манерам и чудачеству Азирафаэля накладывалось и то неудобное обстоятельство, что Азирафаэль попросту отбил у него девушку. Это был более, чем неуместный повод для раздражения, ведь Элисон не состояла с ним в отношениях и вольна сама выбирать, в кого ей влюбляться, но все же – Пит продолжал грустно вздыхать, мечтая о тех деньгах, которые обеспечила бы ему женитьба. Пит, конечно, был тем еще мечтателем. Благословение, которое дал ему Азирафаэль в поезде, постепенно растворилось под гнетом корыстолюбия. Печально, но такое случается сплошь и рядом. Вот Айванс был, несомненно, своим человеком. Всяческие предрассудки оставляли его равнодушным, он любил Азирафаэля просто за то, что с ним можно было поболтать о чем угодно. И даже если Азирафаэль был не в курсе чего-то – а он часто оказывался не в курсе чего-то – он все равно с интересом выслушает и не будет перебивать. Айванс был восторженным оратором, он любил внимать самому себе, извечно, как в первый раз, удивляясь остроте и меткости своего ума – пока что ему везло, что его собственное мнение о себе совпадало с мнением окружающих. Азирафаэлю нравился Айванс. Но нравился не в «я, скорее, проведу остаток вечности в Аду, чем позволю ему страдать» смысле. Если бы перед Азирафаэлем стоял выбор, на который обрек себя Кроули, он бы... продолжил жить на Земле. – Вы будете сегодня у Лэндерса? – спросил Айванс и хитро улыбнулся: – Элисон вас ведь уже пригласила, не так ли? Азирафаэль сдержанно кивнул, стараясь не смотреть на Пита. Тот буравил его хмурым взглядом. – Я от вас, признаться, не ожидал – вы, дружище, прямо-таки разбиваете сердца налево и направо. Она даже у меня пыталась выяснить, как я с вами познакомился и сколько мы вообще друг друга знаем. Хочет выведать о вас буквально все. А мне вот интересно – вы же не собираетесь дурить ей голову? – Нет, мы просто друзья, – скромно ответил Азирафаэль. – К тому же, я скоро уеду. Не останусь же я в... Джорджии. – Правильно. Вы кажитесь благоразумным человеком – я так мистеру Лэндерсу и сказал. Он со мной вполне согласен. Так что идите смело – не бойтесь, что он вышвырнет вас за порог за совращение его дочери или вроде того. – Я... – Азирафаэль растерялся. – Я и не боялся, пока вы сейчас это не упомянули. – Да не вы-ышвырнет, – махнул рукой Айванс. – Кому же хочется портить Рождество скандалом? К тому же, он человек заинтересованный, ему хочется знать, как продвигается ваше расследование. Азирафаэль замялся. – Я предпочитаю не делиться деталями. – Понимаю-понимаю. Кому, как не мне, вас понять? Мы ведь одно благое дело делаем! Ну, вы хотя бы намекните ему, что есть развитие и что скоро все злоумышленники будут наказаны. – Это я могу гарантировать. – Вот и отлично! Я, к слову, через несколько дней покину эти гостеприимные места, вернусь в Нью-Йорк. Основной процесс кончился, так что оставлю вместо себя Пита. Если что понадобится, все вопросы к нему, хе-хе. По наружности Пита можно было легко прочитать, что ни на какие вопросы он отвечать не намерен. Азирафаэль душераздирающе вздохнул. * * * Азирафаэль смутно догадывался, что это Рождество пройдет в особенном ключе, раз уж он встречает праздник на другом континенте, вдали от всего привычного, но этот «особенный ключ» в его понимании был совершенно иным. Возможно, у него даже были легкие наброски того, как все должно происходить, и, возможно, эти наброски включали в себя Кроули и все уже упомянутое – прогулки, разговоры, разогретое вино и далее по списку, не стоящее упоминания. Реальность, впрочем, как и всегда, разминулась с его предположениями и выдала довольно огорчающий вариант. В Джорджии все шло наперекосяк, невезение вкупе с очень плохими решениями следовали за Азирафаэлем по пятам – с самой первой минуты. Значит, продолжая эту тенденцию, наперекосяк должно пойти и Рождество. Так и случилось. Нет, поначалу все было прекрасно. Торжественно, солидно, даже слегка с британским флером. Чопорно – вот что Азирафаэль сказал бы, не будь это понятие неотделимой частью его существования. Местный особняк Лэндерса, который тот посещал лишь несколько раз в год, по делам, ничем не отличался от предыдущего, разве что теперь его звенящая просторность была украшена лентами, венками из остролиста и омелы, яркими стеклянными и хлопковыми игрушками. Азирафаэль с умилением любовался почти трехметровой елью, гирляндами и, главное, огромным праздничным столом, заставленным от края до края. Лэндерс беззастенчиво шиковал. Он позвал к себе заместителя мэра, парочку плантаторов, с которыми пытался наладить бизнес, и даже шерифа – и всех с супругами. На фоне этих гостей Азирафаэль чувствовал некоторую отчужденность, поскольку – очевидно – жены у него не было, и он выглядел заметно одиноким. Но затем пришли Айванс с Питом, и процент холостяков в доме выгодно возрос. Азирафаэль познакомился с миссис Лэндерс – сухой женщиной со строгим, черствым лицом – и с со старшим братом Элисон, который только-только приехал с учебы на рождественские каникулы. За ужином обсуждали все: внутреннюю политику, внешнюю политику, Гавайи, отношения с Китаем, отношения в Европе, всякие акции, биржу, производство кока-колы, вкус кока-колы (Азирафаэлю, как самому неискушенному, дали испробовать, и жидкость едва не пошла у него носом от неожиданности), сможет ли кока-кола заменить алкоголь и – наконец! – остановились на «сухом» законе. Все, за исключением заскучавшего Айванса-янки, радели за его принятие, всех эта тема раззадорила и распалила, и все как-то сразу стали ругать и осуждать пьяниц, что, если подумать, было не совсем в христианской традиции – в то время как большая часть доводов за принятие закона зиждилась как раз на религии. Азирафаэль мог бы вклиниться с замечанием по этому поводу, но не вклинился и просто выслушивал все точки зрения. Кто-то противоречил сам себе. Кто-то терял мысль, не добравшись до сути. Кто-то высказывался с убедительностью и невероятной пылкостью, а потом оказывалось, что аргумент – пустышка. Наверное, Азирафаэль был слишком пристрастен в этом вопросе, поэтому замечал риторические ошибки и огрехи в логике, однако не замечал самого главного – того, что люди были сыты по горло страданиями и преступностью. От темы пьянства Азирафаэль мысленно перескакивал к Кроули, как к естественной устойчивой ассоциации, но тут же давил в себе эти назойливые мысли, потому что стоило ему хоть на мгновение коснуться этой темы, как он выпадал из общего разговора, и, если к нему кто-то обращался, до него доходило далеко не сразу. Он вспомнил, как Кроули впервые искусил его на вино – это было еще до самого первого Рождества, – и какими странными показались ему ощущения от напитка: у него краснели щеки от подступившего жара и кололо в кончиках пальцев. Хотя вполне может быть, что дело было вовсе не в вине... После ужина всех препроводили из столовой в гостиную, где можно было устроиться у камина и продолжить беседу в более доверительной обстановке. Многочисленная компания гостей разделилась на группы, и Азирафаэлю не нашлось места ни в одной из них. Вернее, его общества жаждала Элисон, но и она не смела подходить к нему при всех, и он тоже держался в стороне, порой даже прячась за чьими-то спинами. Потом он разработал действительно скверный план – вот так, прокрадываясь за спинами, незаметно для других выйти из комнаты, найти кабинет Лэндерса и наконец порыться в его документах, выведать что-нибудь об исчезновениях его людей. Если его отсутствие и будет обнаружено, он всегда сможет сказать, что выходил на улицу подышать свежим воздухом. Все очень просто. План был плох хотя бы тем, что он претворялся на Рождество – это было неправильно по многим причинам. Но хуже всего оказался тот факт, что его рассекретили моментально, как только он пересек порог гостиной. Конечно, это была Элисон. Только она внимательно следила за ним на протяжении всего вечера. – С вами все в порядке? – спросила она ему в спину, и он замер от неожиданности, раздосадованный. В комнате, где она его догнала, за столовой, было пусто, прохладно и не очень светло – часть свечей погасла, и в воздухе стелилась тонкая прослойка дыма. – Вы выглядели очень встревоженно и... одиноко. – Я всего лишь хотел подышать свежим воздухом, – ответил Азирафаэль, но, на его вкус, вышло совсем неубедительно. – Вам не нравится компания, которая сегодня подобралась? – предположила Элисон. Азирафаэль пожал плечами. – Нет, все они очень милы. Я просто не люблю такие большие скопления. – Он улыбнулся. – Все пытаюсь приткнуться к какой-нибудь беседе, но как только выбираю конкретную, она становится очень скучной. Отвлекаюсь на другую – и та тоже становится скучной и натужной. Я как будто одним своим присутствием убиваю разговор. – Это не правда! – воскликнула Элисон, наверное, решив, что он себя в чем-то обвиняет. Когда он просто подметил любопытную закономерность. Люди забавляли его в самом добром смысле слова. Обычно. Это чувство не распространялось на данную сцену – ему вдруг показалось, что Элисон сделала шаг ему навстречу. Воздух сгустился. Азирафаэль начал нервно заламывать руки. – Вы всегда так отзываетесь о людях, – сказала Элисон, медленно приближаясь. – Говорите, что они милые. Неужели вы действительно так думаете? – Ну... я, да. Я считаю, что нужно видеть только хорошее, – переминаясь с ноги на ногу, ответил Азирафаэль. Он не хотел быть грубым. – Плохое... как бы это сказать... преходяще. Это напускное, которое еще можно исправить. – Зла очень много. Чисто статистически – все люди не могут быть милыми. Я думаю, вы так считаете… – Она была уже в паре шагов от него и говорила тихим голосом. – Вы так считаете, потому что вы сами очень милый. Вы хороший человек, и мне в вас это очень нравится. – Вы знаете меня не очень долго, – напомнил Азирафаэль. Ему было не по себе от того, как она на него смотрела – в ее выражении было что-то... кроулевское. Да. Эта привычная смесь надежды, ожидания и томящей тоски, но в Элисон чувствовалось больше надежды, а в Кроули – тоски. Наверное, потому что Элисон была знакома с ним не больше двух недель и еще тешила себя иллюзиями, а Кроули... Кроули... Боже, снова Азирафаэль думал о нем в совершенно неподходящее время. Нужно уходить, решил он. Впрочем, он не хотел быть грубым. – Мне пора. Я бы не хотел задерживаться допоздна, утром я буду занят и... – оправдывающимся тоном заговорил он. – Мы стоим под омелой, – перебила его Элисон. Азирафаэль открыл было рот, но тут же захлопнул – он оказался в ловушке. Он вскинул голову, чтобы проверить, действительно ли тут развешена омела, и в тот же миг ощутил легкое и быстрое прикосновение к своему подбородку. На секунду он прикрыл веки, благодаря Богиню, что этим целомудренным поцелуем все и ограничится. На его лице появилась улыбка облегчения, но, когда он вновь взглянул на Элисон, он с запозданием осознал, что его улыбка может быть воспринята неверно. Как одобрение. Элисон взяла его за плечи – совсем как в том злополучном фильме, который он и Кроули смотрели в Нью-Йорке – и, поднявшись на цыпочки, прижалась к его губам. Азирафаэль остолбенел и зажмурился, не зная, как ему поступить и когда его отпустят. Это было ужасно. Но не потому, что это был первый поцелуй Азирафаэля (хотя так оно и было), а потому, что как только он зажмурился, на той стороне его век, в абсолютной тьме зажглись желтые глаза с вертикальными зрачками. Нет, только не... Так это ты! Это ты все подстроил, ты делаешь это специально! – мысленно крикнул Азирафаэль. Он почувствовал, что отвечает на поцелуй против своей воли. Искушение, не так ли? И все эти наводящие вопросы, которые кружат вокруг? Те, с которых начинаются любые неприятности. Один из которых: что, если бы это был Кроули? Однако, если это действительно искушение, необязательно, чтобы это был Кроули, подойдет любой человек, лишь бы в ангеле зажглась похоть – наверное, последний смертный грех, до которого он еще не опустился. Но что, если бы это был Кроули? Если бы это были его губы, тонкие и требовательные? Азирафаэль часто смотрел на его губы, сам не зная, чего ждет от них. А вот если бы Азирафаэль мог гладить его по волосам, мягко притягивая его к себе ближе, слушая его вздохи? Если бы это случилось в поезде на Атланту. Кроули нависал над ним и не хватало всего пары дюймов, чтобы... Азирафаэль думал о нем и думал, и думал, и представлял его, целовал его, невесомо касаясь его скул, а потом он понял, что это безбожно. И бесчеловечно. И несправедливо по отношению к Элисон, но другого способа не было. Такое нельзя делать с настоящим Кроули – с человеком еще куда не шло, на это посмотрят сквозь пальцы. Но не с демоном. «Чертов Змей, – подумал Азирафаэль с досадой и невольным трепетом. – Чертов искуситель. Где бы ты сейчас ни был. Что бы ты сейчас ни делал. Надеюсь, ты почувствуешь все это, как если бы ты сейчас был со мной». Телепатия никогда не работает должным образом, вспомнил он, отстраняясь. Он заглянул во влюбленные, радостные глаза Элисон и ощутил бесконечное разочарование. – Я должен идти, – сказал он безжизненно. На лице Элисон отобразился страх; она решила, что каким-то образом все испортила. Но ей казалось это странным – мистер Фелл ответил ей с таким желанием... – Вы вернетесь? – спросила она севшим голосом. – Да, вернусь, – с грустью ответил Азирафаэль. Так или иначе, Элисон все еще была дочерью его главного подозреваемого (или жертвы, он уже не мог разобрать). – Нужно немного... остыть. Прийти в чувство. Все обдумать. Он покинул комнату, оставив ее одну. В прихожей он залез в гардеробную, чтобы найти свое пальто, и провозился очень долго. Его руки дрожали, он перебирал вешалки, все мешалось у него перед глазами. Он даже хотел бросить и уйти, в чем был, но вовремя передумал – в этом было что-то истеричное, неконтролируемое, – и Богиня в конце концов вознаградила его за терпение. Если выражаться так не значит богохульствовать. Что теперь делать? Как после всего случившегося смотреть на Кроули? Азирафаэль отошел от особняка на значительное расстояние и нарочито жестким движением вытер губы рукавом. Его губы уже были сухими, но ему все равно было необходимо это сделать.